Глава 10

Дни радостей, куда сокрылись вы?

От вас остался только призрак бледный!

Юнг

Маркиза ди Вивальди (о смерти ее Беатриче рассказала сбивчиво и неполно), мучимая преступной совестью, которую отягощало замышлявшееся ею против Эллены злодейство, и в страхе перед грядущим возмездием, на смертном одре послала за духовником, дабы на исповеди облегчить свою совесть, а взамен получить избавление от отчаяния. Исповедник оказался человеком отзывчивым и рассудительным; выслушав до конца историю Вивальди и Эллены ди Розальба, он заявил, что маркиза может надеяться на прощение задуманного ею преступления и тех незаслуженных страданий, которые она навлекла на юную чету, только в том случае, если проявит готовность сделать счастливыми тех, кто претерпел бедствия по ее вине. Совесть маркизы успела уже дать ей те же самые наставления — и теперь, стоя на краю могилы, которая уравнивает все различия, теперь, когда ужас перед справедливым воздаянием не подавлялся сословной гордыней, маркиза столь же ревностно возгорелась желанием осуществить брак Вивальди и Элле-ны, сколь не так давно пыталась его расстроить. Она послала за маркизом; признавшись в том, что пустила в ход самые изощренные хитрости, дабы лишить Эллену спокойствия и очернить ее репутацию, но не раскрыв, однако, до конца все свои преступные намерения, маркиза обратилась к супругу с просьбой выполнить ее последнюю волю, а именно — устроить счастье сына.

Маркиз, хотя и был потрясен двоедушием и жестокостью своей супруги, не страшился, как она, будущего и не сокрушался о прошлом, и потому ничто не могло заставить его примириться с низким происхождением Эллены; он упорно противился настойчивым увещеваниям жены, и только зрелище ее предсмертных мук побороло в нем все прочие соображения, помимо единственного — желания облегчить ее муки; в присутствии духовника маркиз торжественно пообещал, что не будет более препятствовать союзу Вивальди и Эллены, буде сын подтвердит свою сердечную склонность. Такого обещания было достаточно для маркизы, и она умерла, отчасти умиротворенная. Было очевидно, однако, что маркиз не скоро сможет устроить помолвку, согласие на которую он дал с явной неохотой, поскольку все попытки найти Винченцио оставались безрезультатными.

Поиски, хотя и безуспешные, тем не менее продолжались — и маркиз уже едва ли не оплакивал сына как мертвого, как вдруг однажды ночью обитателей дворца Вивальди разбудил отчаянный стук в главные ворота. Громкий стук не прекращался ни на секунду, и, прежде чем привратник успел на него откликнуться, потревоженный маркиз, окна покоев которого смотрели на двор, послал слугу из прихожей выяснить причину переполоха.

Тут же из передней донесся возбужденный голос: «Мне нужно немедленно видеть маркиза; он не будет сердиться, что его разбудили, когда обо всем узнает», — и не успел маркиз распорядиться, чтобы никого к нему ни под каким предлогом не впускали, Пауло — изможденный, грязный, оборванный — уже стоял у него в кабинете. Его бледное, испуганное лицо, изодранная одежда и вся его повадка —

едва переступив порог, Пауло боязливо оглянулся и прислушался, словно беглец, опасающийся погони, — были настолько поразительны и страшны, что маркиз, в предвидении роковой вести, едва нашел в себе силы осведомиться о сыне. Пауло, однако, не нуждался в расспросах: без всяких предисловий и околичностей он незамедлительно сообщил маркизу, что синьор, его дорогой хозяин, находится в тюрьме инквизиции в Риме, если только с ним еще не успели расправиться.

— Я, ваша светлость, — продолжал Пауло, — потому явился сюда, что мне не позволили быть вместе с синьором, и толку оставаться там больше не было никакого. Сам я едва-едва оттуда выбрался; нелегко было бросать хозяина в этих мрачных стенах — и я ни за что бы так не поступил, если бы не надеялся на вас, ваша светлость; может быть, узнав, где сейчас находится синьор, вы его вызволите оттуда. Но, ваша светлость, нельзя терять ни минуты, потому как если кто угодит в когти инквизиторов, нипочем не угадаешь, когда им взбредет в голову растерзать свою жертву на мелкие кусочки. Приказать запрягать лошадей, чтобы скакать в Рим, ваша светлость? Я готов снова отправиться в путь хоть сию минуту.

Неожиданность такого известия об единственном сыне могла бы ошеломить человека и с более крепкими нервами, нежели маркиз; потрясенный до глубины души, он не сразу мог решить, что именно следует предпринять в первую очередь и как отвечать на настойчивые требования Пауло. Однако, когда маркиз достаточно пришел в себя, чтобы подробнее расспросить слугу о положении Винчен-цио, он осознал необходимость безотлагательного путешествия; сначала, впрочем, благоразумно было посоветоваться кое с кем из друзей, чьи связи в Риме могли бы в значительной мере способствовать успеху дела, ради которого маркиз стремился туда, но все это можно было сделать только утром. Тем не менее маркиз отдал распоряжение приготовить все, дабы по первому слову отправиться в путь без малейшей задержки; выслушав исчерпывающий отчет Пауло о былых и нынешних злоключениях Вивальди, он отпустил его до утра на отдых.

Пауло же, хотя и очень нуждался в восстановлении сил, был слишком взбудоражен для того, чтобы спокойно улечься спать; выказанный им при встрече с маркизом страх проистекал скорее от нетерпеливой спешки, нежели от сколько-нибудь ясного предвидения новой опасности. Своим освобождением Пауло был обязан молодому стражнику, ранее отставленному от охраны его камеры; однако с помощью тюремщика, которому Вивальди, возвращаясь с заседания трибунала, вручил тайком деньги, удалось возобновить прежние сношения между узником и этим стражником. Природная доброта его не слишком соответствовала его должности; чувствуя себя несчастным при исполнении своих обязанностей, он решился бросить службу до истечения срока. Он полагал, что участь тюремщика почти так же печальна, как участь пленника. «Я не вижу разницы между ними, — говаривал он, — разве только узник бодрствует по одну сторону двери, а часовой — по другую».

Вознамерившись вырваться на свободу, он посовещался с Пауло, чья добрая душа и чувствительное сердце, столь редкие среди окружавших юношу людей прямо противоположного склада, завоевали его доверие и любовь; тщательно разработанный план побега осуществлялся как нельзя более удачно, и только упрямое стремление Пауло добиться невозможного едва не погубило все предприятие. По словам Пауло, сердце его не позволяло ему покинуть хозяина в заточении, а самому искать безопасности на свободе: для очистки совести он обязан рискнуть головой. Поскольку связываться с охранниками Вивальди, ввиду их свирепости, представлялось делом заведомо безнадежным, Пауло вздумал перелезть через стену во двор, куда выходило зерешеченное окно темницы Вивальди. Но если с высокой стеной Пауло справился, то решетка ему не поддалась; и эта безрассудная попытка едва не стоила слуге не только свободы, но и самой жизни.

Когда наконец Пауло все-таки проделал опасный путь по глухим закоулкам и очутился уже по ту сторону тюремных преград, он вдруг уперся намертво — и его спутник тщетно пытался заставить его двинуться дальше. Битый час Пауло бродил в тени бастионов, плача и причитая и, несмотря на явную опасность, беспрерывно выкликая имя обожаемого хозяина; возможно, он пребывал бы в таком состоянии гораздо дольше, если бы забрезживший рассвет не поверг его товарища в полное отчаяние. В то время как тот всячески понуждал его спасаться бегством, Пауло в первых лучах зари почудилось, будто он различает очертания кровли именно той темницы, где заключен его хозяин; вид самого Вивальди не преисполнил бы его большего ликования, тут же сменившегося взрывом безысходной горести. «Вот крыша! Та самая крыша! — восклицал Пауло, подскакивая на месте и хлопая в ладоши. — Крыша, вон та крыша! О мой хозяин, мой хозяин! Крыша, та самая крыша!» Так он продолжал выкрикивать: «Крыша! Хозяин! Хозяин! Крыша!» — до тех пор, пока его сотоварищ не начал всерьез опасаться за его рассудок; и в самом деле, по щекам Пауло обильно катились слезы, и каждый жест свидетельствовал о диковинном смешении радости и отчаяния. Наконец, в ужасе перед неотвратимым разоблачением, бывший стражник едва ли не силой оттащил Пауло в сторону; когда же тюрьма, где таился Вивальди, скрылась из виду, Пауло устремился в Неаполь с такой поспешностью, что никакая сила не могла бы его остановить; к маркизу он явился в растерзанном состоянии, которое было описано выше, не сомкнув глаз и не проглотив ни крошки с тех пор, как оказался на воле. Но, несмотря на полное изнеможение, сила его привязанности к хозяину ничуть не уменьшилась, и, когда на следующее утро маркиз покинул Неаполь, ни крайняя усталость, ни грозная опасность, которой он неминуемо себя подвергал, не могли удержать Пауло от путешествия в Рим.