Скедони меж тем явно изнемогал под бременем пытки, на которую обрек себя сам; лишь величайшим усилием воли он смог подвергнуть отца Николу столь пристрастному допросу, каковой почитал всенепременно надобным. Покончив с дознанием, он откинулся на подушку и смежил веки; мертвенная бледность разлилась по его осунувшимся чертам; Вивальди — и не он один — на мгновение подумал, что перед ним умирающий: даже служитель, тронутый состоянием больного, подошел, дабы подать ему помощь, но тут исповедник, словно вернувшись к жизни, снова открыл глаза.

Маркиз, ни словом не обмолвившись о признании отца Николы, тут же потребовал поставить его в известность о тайных сведениях, связанных, по мнению Скедони, со спокойствием дома Вивальди; Скедони обратился тогда к стоявшему близ него служителю с вопросом, присутствует ли здесь секретарь инквизиции, который, согласно его просьбе, должен был закрепить на бумаге все, что исповеднику предстояло сообщить. Получив утвердительный ответ, Скедони поинтересовался, кто еще находится в камере, и добавил, что для его показаний необходимы свидетели со стороны инквизиции; выяснилось, что помимо двух служителей в камере присутствует еще и инквизитор, а этого более чем достаточно для требуемой цели.

Тогда секретарь попросил лампу; но поскольку доставить ее немедленно было нельзя, вместо нее принесли пылающий факел одного из стражников, стоявших снаружи в темном коридоре; при отблесках пламени Скедони смог распознать тех, кто собрался в его мрачном узилище, а посетителям стали явственнее видны заострившиеся черты исхудалого, мертвенно-бледного лица исповедника. У Вивальди, вглядевшегося в Скедони пристальнее при свете факела, вновь мелькнула мысль, что на лице его лежит печать смерти.

Все приготовились выслушать повесть Скедони, но сам он, казалось, не был к ней готов. Некоторое время он недвижимо покоился на ложе с закрытыми глазами, не произнося ни слова, однако быстрые изменения в его лице свидетельствовали о сильнейшем внутреннем волнении. Затем, сделав над собой огромное усилие, Скедони рывком оторвал голову от подушки и, опершись локтем на постель, приступил к исчерпывающему описанию всех тайных козней, чинившихся им против Вивальди. Скедони сознался, что именно он и есть тот самый анонимный обвинитель, по доносу которого юноша был арестован Святой Палатой, и что обвинение в ереси, возведенное им на Вивальди, от начала до конца является лживой и злонамеренной выдумкой.

Получив подтверждение своих догадок относительно личности наветчика, Вивальди сразу же увидел, что это обвинение нимало не походит на то, которое было предъявлено ему в часовне Сан-Себастьян и которое было направлено и против Эллены; юноша не замедлил потребовать подробного объяснения. Скедони признал, что лица, захватившие Вивальди в часовне, не состоят на службе в инквизиции; поводом для ареста послужило обвинение в попытке обручиться с монахиней, целиком измышленное им самим, — с той целью, чтобы нанятые им головорезы могли увести Эллену с собой без противодействия со стороны обитателей монастыря, в котором она тогда пребывала.

На вопрос Вивальди, зачем понадобилось похищать Эллену столь хитроумным образом, если Скедони, считая ее своей дочерью, мог бы обойтись безо всяких уловок, духовник ответил, что в то время он ничего не знал о существующем между ними кровном родстве. Но на дальнейшие расспросы, зачем и куда отвезли Эллену, а также о том, каким образом он обнаружил, что Эллена приходится ему родной дочерью, Скедони ничего не ответил; он в изнеможении откинулся на подушки, обессиленный нахлынувшими воспоминаниями.

Признания Скедони были тщательно записаны рукой секретаря и официально заверены присутствовавшими свидетелями — инквизитором и двумя служителями; так Вивальди убедился, что его невинность доказана тем самым человеком, который вверг его в застенки инквизиции. Но его радость при мысли о скором освобождении сразу померкла, едва только он вспомнил, что Эллена — дочь Скедони, убийцы, обреченного, отчасти при его посредничестве, на страшную и позорную смерть. Однако же в надежде, что Скедони в своих притязаниях быть отцом Эллены погрешил против истины, Вивальди потребовал, во имя своей долгой привязанности к ней, полного объяснения всех обстоятельств, связанных с раскрытой тайной ее происхождения.

При этом публичном изъяснении сыном своих нежных чувств по надменному лицу маркиза скользнула тень, что пресекло дальнейшие расспросы Вивальди; маркиз же с явным нетерпением устремился к выходу.

— Необходимость в моем присутствии отпала, — проговорил он. — Заключенный завершил показания по единственному вопросу, который мог меня интересовать; поскольку его признания целиком обеляют моего сына, я прощаю виновнику все страдания, причиненные его ложным доносом мне и моей семье. Документ, содержащий только что заслушанные нами показания, вверяется вашему попечению, святой отец, — добавил маркиз, обращаясь к инквизитору. — Вам надлежит представить его в Святую Палату, с тем чтобы невиновность Винченцио ди Вивальди сделалась очевидной и чтобы он мог выйти из заточения без отлагательств. Но сперва я прошу копию этих показаний, равным образом заверенную присутствующими здесь свидетелями.