Вивальди заговорил громче, но, не уловив ни проблеска понимания на лице собеседника, потерял терпение.

— Довольно паясничать! — негодующе воскликнул он. — Эти жалкие уловки вам не помогут, все ваши ухищрения я вижу насквозь! Верните домой Эллену ди Розаль-ба или же признавайтесь, где вы ее прячете!

Инок оставался нем и недвижим. Одно лишь уважение к возрасту и сану мешало Вивальди наброситься на Ске-дони и силой вырвать у него ответ. Кипевший яростью и нетерпением юноша, а рядом — застывший в мертвенном оцепенении монах представляли живой контраст.

— Я знаю теперь, — продолжал Вивальди, — это вы мой мучитель из Палуцци, пророк зла, а заодно и исполнитель своих же собственных предсказаний. Вы предрекли смерть синьоры Бьянки (Скедони нахмурился) и похищение Элле-ны, вы — призрак, заманивший меня в подземелья Палуцци, вы — прорицатель моих бед, вами же изобретенных.

Монах, по-прежнему молча, оторвал от земли и уставил на юношу леденящий душу взгляд.

— Да, отец мой, — настаивал Винченцио, — я узнал вас, и разоблачение не заставит себя ждать. Я сорву с вас маску лицемерной набожности и покажу всему свету, что за презренный интриган за ней скрывается. Ваша истинная натура станет вскоре известна всем вокруг.

Тем временем монах отвел глаза от Вивальди и вновь устремил их долу. Лицо инока приняло обычный свой вид.

— Негодяй! Верни мне Эллену ди Розальба! — выкрикнул Винченцио в новом порыве отчаяния. — Дай мне хотя бы знать, где ты ее скрываешь, а не то я заставлю тебя говорить! Признавайся, куда ты ее увез?

В то время как он очень громко произносил эти страстные слова, в аркаде появилось несколько лиц духовного звания. Они направлялись в главный неф, но остановились, привлеченные звучным голосом Винченцио. Заметив необычную позу Скедони и яростную жестикуляцию Вивальди, они поспешно приблизились к ним.

— Умерьте свой пыл, — заговорил один из незнакомцев, хватая Вивальди за край плаща, — неужели вы не видите, кто перед вами?

— Я вижу лицемера, — бросил в ответ Вивальди, делая шаг назад и высвобождая свою одежду, — передо мной человек, призванный хранить мир и спокойствие и пренебрегший этой священной обязанностью. Я…

— Опомнитесь, побойтесь Бога! Перед вами лицо, облеченное священным саном. — При этих словах служитель церкви указал на монаха. — Оставьте же храм, покуда еще можете сделать это невозбранно, дабы не навлечь на себя кару, о какой вы и не подозреваете.

— Я не уйду, прежде чем не услышу ответ на свои вопросы, — отрезал Винченцио, обращаясь к Скедони (священника он даже не удостоил взглядом). — Я повторяю: где Эллена ди Розальба?

Духовник все так же хранил молчание, не дрогнув ни единым мускулом.

— Это невыносимо и непостижимо уму! Говорите! Отвечайте или бойтесь моих разоблачений. Все еще ни слова? Вам известен монастырь дель Пьянто? А исповедальня кающихся, облаченных в черное?

Тут юноше почудилось, что в лице монаха произошла перемена, и он добавил:

— А памятна ли вам та страшная ночь, когда на ступенях исповедальни была рассказана некая история?

Скедони встрепенулся, обратил на Винченцио взгляд, способный, казалось, испепелить дотла, и вскричал страшным голосом:

— Прочь, изыди, святотатец! Трепещи, ибо возмездие за кощунство будет ужасно!

Скедони умолк и, стремительной тенью скользнув вдоль аркады, в одно мгновение скрылся с глаз. Вивальди ринулся за ним, но был задержан окружившими его монахами. Глухие к его мукам, разъяренные его обличениями, они требовали, чтобы юноша немедленно покинул монастырь, угрожая в противном случае заключить его в темницу и подвергнуть суровому наказанию за посягательство на покой — более того, на достоинство — одного из представителей их святого ордена во время свершения епитимьи.

— Он нуждается в покаянии, но кто вернет мне счастье, предательски разрушенное этим монахом? Поверьте, почтенные отцы, деяния вашего собрата ложатся на орден черным пятном позора! Ваш…

— Довольно! — вскричал один из иноков. — Наша обитель горда добродетелями отца Скедони; ему нет равных в неуклонном исполнении обрядов, в умерщвлении плоти… Но что же я впустую расточаю хвалы перед тем, чей ум не вместит святых тайн нашего призвания?

— К padre abate5 его! — закричал разъяренный священник. — В темницу его!

— В темницу! — подхватила братия.

Юношу едва не увлекли прочь, но с внезапной силой, которую придала ему оскорбленная гордость, он вырвался из цепких рук, бросился к противоположному порталу церкви и очутился на улице.

Смятение возвратившегося домой Винченцио вселило бы жалость в любое сердце, не защищенное броней предрассудков или своекорыстия. Молодой человек избегал отца, но желал повидать маркизу, которая в упоении успеха по-прежнему оставалась бесчувственной к страданиям сына.