Вскоре путники были уже в Цанти, крошечном городке, затерянном в лесу; ввиду бедности его обитателей задерживаться здесь не представлялось возможным; приходилось ограничиться самым коротким отдыхом и легкой трапезой. Спалатро повел их к хижине, где обычно оказывали прием нечастым в этих местах странникам. У хозяев хижины, под стать окружающей местности, вид был вполне дикий, а их жилище оказалось крайне запущенным и неопрятным; поэтому Скедони предпочел подкрепиться на открытом воздухе и распорядился, чтобы стол для них установили невдалеке, в густой тени пышных лесных деревьев. Хозяин удалился, Спалатро был отослан с поручением осведомиться о почтовых лошадях, а также раздобыть для исповедника мирское платье. Оставшись наедине с Элленой, Скедони вновь ощутил уколы совести; когда Эллена встречалась с ним глазами, ее дух занимался от испуга, который граничил с ужасом. Но Скедони положил конец напряженному молчанию и возобновил разговор о Вивальди и истории любви молодых людей. Отказать ему в повиновении Эллена не решилась, но рассказ повела со всей возможной краткостью; Скедони не прерывал ее ни единым словом. Сколь бы многообещающим ни представлялся монаху сделанный Элленой выбор, высказать одобрение он остерегался; надлежало вначале вызволить из беды ее избранника. Но молчание выражало его мысли яснее слов; воодушевленная надеждой, Эллена осмелилась вновь спросить, по чьему приказу арестован и куда препровожден Вивальди, а также в каком положении он теперь пребывает.

Исповедник был слишком искушен, чтобы доверить Эллене истинное положение вещей, и избавил ее от мучительной вести о заключении Вивальди в тюрьму инквизиции. Он прикинулся, что впервые слышит о недавнем происшествии в Челано, но предположил, что Вивальди вместе с Элленой задержали по распоряжению маркизы, после чего, вероятно, юношу временно лишили свободы, каковая мера, без сомнения, была предназначена и Эллене.

— А вы, отец мой, что вас привело в мое узилище — вы ведь о замыслах маркизы не знали? Какой счастливый случай послал вас в эти глухие места как раз вовремя, чтобы спасти свое дитя?

— Знал ли я о замыслах маркизы? — На лице Скедо-ни отразилось смятение и недовольство. — И ты вообразила, что я мог споспешествовать… согласился стать соучастником… то есть доверенным лицом, когда речь шла о зверском… — Запутавшись, растерявшись и успев наполовину выдать себя, Скедони умолк.

— Но вы сказали, что маркиза намеревалась только лишить меня свободы? В чем же тогда «зверство»? Увы, отец мой! Замысел ее и был зверским — мне это хорошо известно, а вам — тем более, так стоит ли уверять, что мне было назначено всего лишь заточение? Это забота о моем спокойствии заставляет вас…

— Каким же образом, — перебил Скедони подозрительно, — мог я проведать о планах маркизы? Повторяю, я не являюсь ее наперсником, откуда же мне знать, что замышлялось нечто большее, нежели заточение?

— Разве не вы остановили убийцу, — с нежностью в голосе возразила Эллена, — и вырвали из его рук смертоносный кинжал?

— Об этом я забыл, — пробормотал вконец смущенный исповедник.

— О да, добрые души склонны забывать о благодеяниях, которые оказали своим ближним. Но вы убедитесь, отец, что благодарному сердцу забывчивость несвойственна: оно — скрижаль, на которую заносятся праведные дела, которые вытесняются из памяти благодетеля.

— Если не хочешь меня рассердить, — нетерпеливо прервал Скедони, — забудь слово «благодеяние» отныне и навсегда.

Монах поднялся и присоединился к хозяину, стоявшему у дверей своей хижины. Скедони желал как можно скорее отделаться от Спалатро и потому спросил, не найдет ли хозяин проводника, знакомого с лесами, которые им предстоит еще пересечь. В этой обители нищеты желающие заработать имелись, по всей видимости, в избытке, но хозяин особо рекомендовал своего соседа, за которым тут же и отправился.

Между тем вернулся Спалатро, не выполнивший возложенную на него задачу. За такое короткое время найти светскую одежду, которая пришлась бы впору Скедони, не удалось; он был вынужден поэтому ехать до следующего города в своем платье. Это не слишком огорчило монаха, поскольку он не рассчитывал в такой глуши наткнуться на знакомых.

Вскоре появился хозяин вместе со своим соседом; Скедони нанял его в сопровождающие, получив на свои вопросы удовлетворительные ответы, и затем отпустил Спалатро. При расставании Спалатро был зол и удалился с явной неохотой, но Скедони, обрадованный тем, что избавляется от свирепого и чересчур осведомленного сообщника, не обратил на это внимания. Зато Эллена уловила враждебный и разочарованный взгляд Спалатро, когда тот проходил мимо, и тем более была благодарна судьбе за его уход.

Когда путники продолжили свой путь, было уже за полдень. Скедони рассчитывал, что в город, где им предстоит провести ночь, они с легкостью доберутся задолго до заката, а значит, можно позволить себе помедлить с отъездом, чтобы переждать жару. Путь их пролегал, как и утром, через необитаемую местность, но сердцевина ее — дремучие чащобы — осталась позади; не громоздились кругом, заслоняя небосвод, горы; взгляд, устремленный вдаль, встречал местами не глухую тень, а залитые светом открытые пространства, голубевшие к горизонту; вблизи то и дело попадались поляны, ярко-зеленые под солнечными лучами. Деревья, однако, и здесь росли такие же могучие; платаны, дубы, каштаны великолепными шатрами окружали искрившиеся весельем лужайки; лесные великаны, казалось, освящали воды горных ручьев, струившиеся в их торжественной тени.

Смятенная душа Эллены находила отраду в изменчивости ландшафта; тревоги отступали под влиянием величественной природы. Но над унынием Скедони ландшафт никогда не был властен; ни формы, ни краски внешнего мира не проникали в его воображение. Он презирал те сладкие мечтания, коим подвержены иные натуры, — мечтания, которые несут радости более изысканные, чем холодный разум, и столь же невинные.

Как и ранее, Скедони совершал свой путь в молчаливой задумчивости; лишь изредка он задавал проводнику вопрос относительно дороги и получал утомительно многословные ответы. Унять разговорчивость их спутника оказалось непросто; занятый своими мыслями, Скедони и не заметил, как тот принялся рассказывать леденящие кровь истории о путешественниках, которые осмеливались углубиться в здешние леса без проводника и становились жертвами душегубов. Эллена не принимала на веру подобные рассказы, но все же ощутила некоторую робость, когда вместе со своими спутниками углубилась в узкое сумрачное ущелье, под непроницаемый лиственный покров, и обступившие их обрывы скрыли от взора прежние яркие и радостные картины. Не менее, чем мрак, удручала тишина, не нарушаемая ничем, кроме тех шумов, что звучат в одиночестве, делая его еще более тягостным; то были глухой плеск отдаленного потока и печальные вздохи ветра в верхушках деревьев, что простирали над утесами свои широкие кроны. Впереди, в извивах ущелья, не виднелось ни одной живой души, но, когда Эллена с опаской оглянулась, ей почудилось, что там, в густом сумраке, движется человеческая фигура. Стараясь не выдать свой испуг, она поделилась подозрениями со Ске-дони; путники на минуту остановили лошадей, чтобы вглядеться. Тень медленно приближалась, и оба различили человека, который сперва шел вперед, затем внезапно остановился, скользнул в сторону и скрылся среди густой листвы. Эллене показалось, что это был не кто иной, как Спалатро, и она подумала, что раз он не отправился, как объявил, домой, а вместо этого выслеживает их здесь, в ущелье, то руководят им, верно, намерения самые отчаянные. Трудно было, однако, ожидать, что Спалатро решится вступить в бой с двумя ее вооруженными спутниками, ибо и Скедо-ни, и проводник располагали средствами для обороны. Эта мысль успокоила Эллену лишь ненадолго; нельзя было исключить, что за покровом ветвей скрывается сообщник — или сообщники — Спалатро.