Теперь даже стыдно вспомнить, что она втайне ждала от него хорошего, человеческого письма. Нет, оказывается, не только Джагфар не знает ее, но и сама Гаухар не знала, насколько ничтожен Джагфар! Должно быть, он и раньше был таким, только не открывал полностью свое лицо. И вот перед ней лежит страшный обличительный документ, подтверждающий всю низость Джагфара.

Все же, поостыв, она решила проверить себя, показала письмо Бибинур-апа, Эта умудренная житейским опытом, рассудительная женщина набралась терпения внимательно прочитать письмо. Она заговорила не сразу, только после довольно продолжительного размышления:

Что же я могу посоветовать тебе, милая Гаухар? Однажды ты уже обращалась ко мне. Помнишь, что я ответила тогда? Такие вопросы не решаются чужим умом. Я и сейчас держусь прежнего мнения. К тому же я не знаю твоего бывшего мужа даже в лицо, вроде бы совсем не имею права ни порицать, ни защищать его. Но поскольку ты уже второй раз советуешься со мной, я готова сделать исключение, совершенно откровенно высказать свое мнение. Все же предупреждаю: проверь себя, вполне ли ты готова выслушать меня. Решай, говорить мне или лучше промолчать. Возможно, тебе не легко будет услышать, что я скажу.

— Я прошу, пожалуйста, говорите мне все, что думаете, — твердо ответила Гаухар. — Я пришла к вам не затем, чтобы меня жалели, и не для того, чтобы утвердиться в своем скрытом желании еще раз оправдать Джагфара.

— Тогда слушай. Я уверена, что у тебя еще есть или до самого последнего времени сохранились какие-то надежды на примирение с Джагфаром. Я понимаю, — очень тяжело жить в одиночестве, безмерно тяжело. И все-таки я вряд ли могла бы пойти навстречу тому унизительному примирению, которое Джагфар предлагает тебе. Ты обрекла бы себя на пожизненное «раскаяние» в несуществующий вине, а он остался бы абсолютно безгрешным. И кто знает, как Джагфар впоследствии мог бы использовать твое «признание», или, точнее говоря, клевету на самое себя. Вот мое мнение, мнение женщины, достаточно пожившей на свете. В остальном — решай сама… Это самое последнее мое слово. Надеюсь, мне не придется больше решать за тебя столь глубоко личный вопрос. Да ты, думаю, и сама не захочешь того, чтобы друзья брали на себя ответственность за твои решения, — Эти заключительные слова Бибинур-апа произнесла уже в холодноватом тоне, и даже упрек слышался в ее голосе:

Гаухар нашла в себе мужество спокойно ответить:

— Спасибо за искренность, Бибинур-апа! Я не обижаюсь. Вы пристыдили меня — и за это спасибо. Поверьте, я сумею прийти к самостоятельному решению.

Погода третий день стояла теплая, — правда, капели с крыш еще не было, но ветер откуда-то доносил веяние приближающейся весны и в середине дня на солнце хотелось расстегнуть шубу. Снега в полях еще много, но почему-то думается, что он уже не такой холодный, как раньше. Обманчивое это чувство особенно усиливается, когда летишь в самолете и смотришь вниз, — в поле такая белизна и чистота, что глаз не оторвешь. Впрочем, морозы и метели еще могут вернуться, хотя и ненадолго. Это понятно было и Гаухар, возвращавшейся в свой Зеленый Берег.

Ее никто не встретил на аэродроме. Ода села в автобус. Машина, тяжело взревев, тронулась и вскоре выехала на большак. Вдали завиднелись знакомые окраины городка. Чуть в стороне, вьется Кама, она так же еще покрыта глубоким снегом. Посредине реки тянется зимняя дорога, на ней чернеются еле заметные точки — это подводы и люди.

Автобус уже катился по улицам Зеленого Берега. Говорят, если хочешь по-новому увидеть привычное место, временно отлучись куда-нибудь подальше. Оказывается, так оно и есть. Людей на улицах словно больше обычного, и лица у всех веселые, будто помолодевшие. Это чувство новизны усилилось, когда Гаухар вышла из автобуса. Люди довольно часто здоровались с ней, а некоторые даже останавливались, спрашивали о здоровье, о том, как прошли зимние экзамены в институте.

Узнав, что удачно прошли, поздравляли. Даже странно — сколько накопилось у нее знакомых за два неполных года жизни здесь, и многие из них так расположены к ней. Хорошо, что они не знают, как напереживалась она в Казани за эти две недели. Она была занята не только учебой и экзаменами. Были случай, когда она уходила из института заплаканная, сама не своя. Хорошо еще, что слезы эти не были вызваны неполадками в учебе. Но теперь все это осталось позади, она с облегченным сердцем возвращается в свой маленький городок, с которым успела сродниться. Скоро она откроет калитку и войдет в дом тетушки Забиры.

В голове у Гаухар какая-то особенная ясность, которую даже не передашь словами. Там, в Казани, ей казалось иногда, что идет она пригнувшись, пошатываясь, словно держит на плечах непосильный груз. Некоторые прохожие даже сторонились, давая ей пройти. Воздух в большом городе был для нее тяжелым, а здесь так свободно дышится. Печаль, дурное настроение — все это осталось где-то по ту сторону аэродрома. Если бы никто не увидел, она бы сейчас побежала и запела.

В Казани Гаухар только однажды, да и то как бы случайно, встретила Агзама. Говорила ли она с ним? Конечно, говорила. Но — о чем? Право, не помнит с достаточной ясностью. Этому трудно поверить, но это так. «Я знаю, вы поступите так, как велят вам разум к со весть». Агзамом ли были произнесены эти слова, или сама Гаухар после придумала их? Да, должно быть, Агзам сказал» Он и еще что-то говорили. Не могла же Гаухар выдумать все это.

Агзам действительно приходил к ней в институт, это Гаухар твердо помнит. Она только что успешно сдала очередной экзамен. В такие минуты человеку, все еще не остывшему от возбуждения, хочется неумолчно говорить, в все должны слушать его.

Когда она шла по коридору, переполненная таким настроением, ей встретился Агзам. Она радостно воскликнула:

— Агзам! Откуда вы? Как попали сюда? Агзам сказал, что приехал в Казань на несколько дней на совещание. Затем они сели на расставленные вдоль стены стулья и о чем-то говорили… Нет, Гаухар решительно не в состоянии вспомнить — о чем. Вот только эти слова Агзама и врезались в память: «Я знаю, вы поступите так» как велят вам разум и совесть».