Он выслушал ее очень спокойно, потом рассудительно ответил:

— Вряд ли следует горячиться тебе, Гаухар. Для вашей малочисленной семьи вполне достаточно того, что ты общественно активна. Ведь я пишу кандидатскую, не забывай этого. Дело, сама знаешь, очень нелегкое. К тому же годы не останавливаются, жизнь тоже. А человек? Он ведь соответственно меняется. Вчерашние мерки для него сегодня уже не подходят. Что такое комсомольская активность в сравнении с движением науки! С ее все возрастающим влиянием на жизнь! Подожди, вот защищу кандидатскую…

Но Гаухар уже не могла остановиться; — Разве я против того, чтобы ты рос, совершенствовался в науке? Будем откровенны! Ты ведь только прячешься за науку, произносишь весомые, красивые слова; Да, да! Посмотри-ка на себя внимательней. Эго верно, знания у тебя прибавляются. Но — только формально! В быту, в привычках ты пятишься назад, готов скатиться в болото мещанства. И, что наиболее печально — сам не замечаешь этого!.. Погоди, не перебивай и не улыбайся так иронически. Тебя прельщает погоня за удобствами, за благополучием в жизни: «Вот защищу кандидатскую — меня повысят в должности, увеличат зарплату, заживем тогда на широкую ногу». Это уж и не знаю, что сказать… Это измена нашим комсомольским традициям! Бегство от самого себя, от современности!..

В пылу спора Гаухар не выбирала слов. Говорила искренне, она действительно хотела добра Джагфару и себе. Но по горячности своей и молодости не умела достаточно серьезно аргументировать эти мысли, впадала в противоречия, была наивна.

К чести Джагфара, он не обиделся на ее необдуманные выпады, не позволил ни грубостей, ни даже колкостей со своей стороны, только усмехнулся сдержано и ответил с достоинством:

— Надо поосторожней бросаться словами, Гаухар. Говорят, злоба вытесняет ум. Под горячую руку чего не наговоришь друг другу. Не правда ли?.. Подумай хорошенько — разве личное благополучие обязательно мешает человеку быть активным? И разве я, будущий научный работник, не принесу больше пользы, чем теперь? Главное — умей сочетать личное с интересами коллектива.

Говоря все это, Джагфар с некоторой тревогой, даже испугом ловил себя на мысли: ведь он обманывает сейчас и себя и Гаухар, будущее свое он теперь представляет как, прежде всего, удачную карьеру, выгодное продвижение по службе. Прежняя комсомольская увлеченность высокими идеями уже не волновала его черствеющую душу, в этом Гаухар права. И надо ему почаще оглядываться на себя, следить за своим поведением, за высказываниями на людях, чтобы не подвести самого себя.

Гаухар не заметила этого внутреннего испуга мужа, а его возражения приняла за чистую правду. Она позавидовала, с каким обезоруживающим спокойствием и достоинством держался Джагфар. И ей стало стыдно за свои не совсем обоснованные нападки на него. Надо признать, она допускала в своих обличениях и крайности, и даже грубость. А через минуту-другую Гаухар принялась извиняться перед мужем. Говоря попросту, она ведь только одного хочет — чтобы Джагфар не был в стороне от общественной жизни коллектива.

И Джагфар еще раз показал свое благородство и великодушие — поблагодарил жену за то, что сумела понять его. Он не подчеркивал свое превосходству не читал ей скучных нотаций. «Вот видишь, как неуместна бывает запальчивость в серьезных разговорах», — он снисходительно, ласково улыбнулся, только и всего.

Случай этот послужил тогда некоторым уроком для Гаухар. Она вынуждена была признаться в неуравновешенности собственного характера, одновременно стараясь перенять от Джагфара его внутреннюю собранность. Кажется, впервые возникло у нее зрелое женское суждение: что там ни говори, мужчина все-таки «глава» семьи, коренник; Джагфар без напоминаний принял на себя заботы о будущем благополучии жены.

С другой стороны, спор их не прошел бесследно а для Джагфара. Он как-то подтянулся и, к удовольствию Гаухар, стал бывать на собраниях, даже выступал иногда, проявив себя неплохим оратором.

Как только Гаухар вспомнила о тогдашней перемене в поведении мужа, она окончательно решила: «Нечего медлить, выскажу ему все о Фаягуль, — на пользу пойдет». Она еще не знала, упомянет ли о самом неприятном — о своих ревнивых подозрениях. «Ладно, по ходу объяснений видно будет, что сказать, о чем умолчать».

Казалось, все правильно было в ее рассуждениях, одного обстоятельства она не захотела принять во внимание: после того случая прошло несколько лет.

Когда Гаухар вернулась из школы домой, Джагфара еще не было. Да, сегодня у него лекция на заводе. И опять, как и раньше, при мысли о заводе ей вспомнился Исрафил Дидаров, а вместе с ним и Фаягуль. В груди что-то кольнуло. Но сейчас же это почти болезненное ощущение прошло. Наверно, она уже привыкла и примирилась с тем, что Джагфару приходится бывать на заводе. Вот только Фаягуль занозой торчала в сердце.

Она неторопливо сняла шубку, устроила ее на вешалку, привычно поправила перед зеркалом прическу. Не могла не отметить при этом: щеки у нее раскраснелись от мороза, горят, как бывало в девичестве. Ей было приятно видеть это, и последние невеселые мысли забылись, А не приняться ли за неоконченную картину, пока Гаухар одна в квартире? Давненько уж она не брала кисть в руки, наверно, и краски-то высохли. Нет, пока отложим картину, настроение, пожалуй, не совсем подходящее. Вон в окно видна предвечерняя Казань, Как красиво и легко бесчисленные струйки дыма взвиваются к небу; в окнах громадных каменных зданий пламенеет отражение закатного солнца; чуть подальше видны ажурные краны; на улицах суетливое движение машин и пешеходов.