У Виргинии было две дочери и сын. Одну из дочерей, мать Наташи, выдали замуж рано, в семнадцать, за врача. В восемнадцать у нее родилась Наташа, а в двадцать муж с ней развелся и уехал в США, признавшись напоследок в том, что он гомосексуалист. Женился лишь потому, что хотел ребенка.

Наташина мать во всем винила Виргинию Робертовну. И была права – та за волосы приволокла ее в Дворец бракосочетаний. Мама Наташи решила уехать из дома. Виргиния Робертовна раскаялась и упросила дочь позволить ей все уладить. Она уладила – продала квартиру своей сестры в Ереване, перевезла сестру к себе, а Наташе с мамой купила квартиру этажом ниже – и это в двухэтажном доме, так что можно было считать, что они никуда не переехали.

Мать Наташи сорвалась. У нее от отца осталось небольшое наследство, и вот она собрала дочь, купила билет и уехала в Москву, где сошла с ума. На все деньги она купила шубы, телевизоры, мебель, заперла все в одной из комнат и бережет на черный день.

Сила материнской любви – демонической, мрачной, как готические статуи, уничтожила ее.

Но вернусь к истории Никиты.

Никите, слегка контуженному тем, что он узнал, иногда даже становились жаль Иру.

А Люся не отступала.

К утру, пьяную и слезливую, Никита выставил ее за дверь.

А потом он предложил Саше жить вместе.

– Сказал, что уйдет от жены! – возмущалась Саша.

Мы с ней помирились.

– Пусть сначала уйдет, а потом уже я подумаю! – говорила она.

– А ему ты что сказала?

– Сказала, что это бред.

Саша пребывала в растерянности. Запуталась. Она не понимала, на чем держится их связь. Нужен ли ей Никита? Или же совместная жизнь все разрушит?

Тогда мы прониклись одной утопией. Мы надеялись, что возможны такие отношения, когда не существует другой близости, кроме сексуальной, романтической и интеллектуальной. Считали, что отношения между мужчиной и женщиной – это хороший секс, приключения, разговоры, споры и никаких обоюдных трудностей, никакой рутины, быта.

Не потому, что мы презирали быт. Просто наш небогатый, но какой-никакой опыт подсказывал, что ни преодоление трудностей, ни общее хозяйство, ни совместное похмелье не удерживает людей от расставания.

И раз уж так устроен мир, то мы возьмем от него все самое лучшее.

– Ну вот ты с ним дружишь, скажи, какой он, Никита? – просила Саша.

– Саша, черт знает… – сомневалась я. – Я его вижу одним, а ты – другим.

– Ой… – поморщилась Саша. – Начнутся эти страдания, разводы, скандалы… А ты еще говоришь, что жена у него ненормальная… Мне это нужно?

Я только развела руками:

– Никит, ты, правда, от жены уходишь? – спросила у него я.

– Твою мать! – выругался он.

Конечно, Никита уже передумал. Он испугался.

Раньше мужчины обманывали женщин, чтобы заняться с ними любовью. Обещали оставить прошлую жизнь и начать новую.

Но сейчас, когда никто от них этого не требует, они обманывают сами себя. Им хочется новой жизни, с новыми женщинами, которые ничего не требуют, и не хотят замуж, и ведут веселую жизнь, но они боятся, что все это окажется для них слишком сложным.

Мужчины разучились принимать решения.

Саша тоже боялась. Она не могла набраться мужества и пустить одного из них в свой мир.

После Миши ей казалось, что воздух в Москве очистился от скверны и зазвенел от кислорода. Миша не совсем человек, он состоял из привычек и правил.

Телевизор он слушал при таком тихом звуке, что Саша оставила это занятие – все равно не понимала, о чем там говорят. Миша нервничал, если уличная обувь выступала за границы прорезиненного ковра в прихожей.

Миша любил, чтобы на окнах, кроме штор, были еще и жалюзи – и эти жалюзи должны были быть открыты ровно на одну четверть. Миша был уверен, что сначала надо пропылесосить, а потом уж делать влажную уборку. Миша не позволял вынуть пульты из целлофана. Он не выбрасывал коробки от техники. Носил плавки.

И все эти его множественные привычки оказались такими назойливыми, что Саша то смирялась, то боролась – но всегда была в напряжении. Миша обижался, расстраивался, злился.

Оставшись одна, Саша в противовес собственным наклонностям тут же разбросала вещи по квартире, повсюду наследила и собрала такое количество мешков с пластиковыми тарелками, что они уже начали шевелиться.

В своей квартире она каждый день ощущала радость от того, что никто не мешает ей жить. Помощи она не ждала. И не потому, что обозлилась – ей нравилось чувствовать себя сильной.

По вечерам она приносила себе что-нибудь вкусное, смотрела кино, принимала ванну, ходила по квартире голая, с маской на лице (Миша этого не выносил), пила часов в одиннадцать кофе (этого Миша не понимал), могла устроиться поработать, включала порнушку (при Мише это было вне закона), обрызгивала подушки духами, зажигала по всей квартире ароматические свечи (у Миши от них болела голова), временами доставала вибратор (теперь его не надо было ни от кого прятать) и, главное, читала в кровати до глубокой ночи, разложив на одеяле тяжелые альбомы.