Погруженная в грустные мысли, Юки не заметила, как очутилась перед своим домом, возле припаркованной машины мачехи. На капоте автомобиля, выкрашенного в цвет губной помады, виднелась вмятина. Две недели назад машина врезалась в почтовый ящик: мачеха случайно задела высоким каблуком педаль акселератора. Когда после этого она вернулась домой, ее трясло, целый день она лежала в постели, а отец сидел рядом, держа ее руку. Мачеха тогда жаловалась, что стук шагов Юки, доносящийся сверху, усиливает ее головную боль и тошноту. «Мне нужен полный покой, — ныла она. — Что ты там делаешь у себя в комнате? Все время ходишь взад-вперед как заведенная!» «Ничего я не хожу, — отвечала Юки. —

Сижу спокойно — читаю, рисую, пишу письма, делаю уроки. Вот и все». Лицо мачехи скривилось, как если бы Юки ей нагрубила.

Проскользнув через узкое пространство между домом и машиной, Юки открыла дверь, вошла в темную прихожую и быстро огляделась по сторонам. В коридоре никого нет. Дверь в комнату отца закрыта, оттуда доносится звук включенного телевизора. Сняв кроссовки, Юки поднялась по лестнице, стараясь не производить ни малейшего шума. Даже дыхание задержала. Очутившись в своей комнате, она переоделась и села за письменный стол — осторожно, чтобы ножки стула не ерзали по полу. Окно в ее комнате выходило на север, на небе виднелись небольшие облачка, похожие на рыбью чешую. «Небо меняется, становится осенним» — так сказала бы мама. Юки открыла альбом для рисования — надо запечатлеть сегодняшнее небо. Она вздохнула. До соревнований по кроссу остается еще пять воскресений.

Глава 7

ЖЕЛТЫЕ МИТЕНКИ И РАННИЕ ФИАЛКИ (март 1972)

Маса, бабушка Юки, в своем сером кимоно вошла в кухню и включила свет. Ее внучка сидела за столом, читая журнал, и то надевала, то стягивала желтые митенки. В семь утра в середине марта солнце еще не светило в два узких окна кухни. В желтом свете единственной электрической лампочки красный свитер и синие джинсы Юки выглядели неестественно яркими. Юки не подняла глаз от журнала, который читала в полумраке. На полу рядом с ее чемоданом стояли пластиковые пакеты с фиалками, выкопанными ею у реки. Пакеты были с круглыми отверстиями для воздуха и напоминали засушенных бабочек, чьи крылышки обесцветились и стали похожи на клочки бумаги.

— Что ты встала в такую рань? Первый автобус придет лишь через два часа, — удивилась Маса.

— Я знаю, — Юки стянула митенки и положила их на стол.

— Будешь завтракать?

— Нет.

Маса все-таки налила в кастрюлю воды и насыпала в нее рису. Налила воды и в чайник, поставила все на огонь. В доме держался стойкий запах ароматических палочек: вчера приходил священник и совершал поминальную молитву по случаю третьей годовщины смерти Шидзуко — дочери Масы. Всего три года прошло, сокрушалась старушка, а Юки ведет себя так, будто забыла свою мать, да и нас хочет забыть.

Она бросила в чайник пригоршню чайных листьев и села напротив Юки, продолжавшей читать журнал. Рядом с журналом лежали митенки, довольно несуразные: одна была явно больше другой — Юки сшила их на уроке по домоводству. Маса удивилась: зачем внучке нужны митенки в середине марта, когда уже тепло? Вон во дворе очнулись после зимы весенние хризантемы и ранняя клубника, а у реки — фиалки и клевер.

Вчера, пока гости съезжались на поминки, Юки в черном платье сбегала к реке за фиалками. Вернулась, измазанная землей, умылась. Священник уже зажигал поминальную ароматическую палочку. Юки присела среди гостей: спина прямая, поза неподвижная, на лице — ни горечи, ни скорби. А некоторые из гостей, даже не родственники, слушая пение священника, украдкой прикладывали платочки к глазам. Сейчас гости разъехались, и Маса сидит вдвоем с Юки. Ее муж Такео еще не проснулся.

— Ты уверена, что не будешь завтракать? — настаивала Маса.

— Уверена, — Юки не отрывалась от чтения.

— Если не хочешь рису, я возьму у соседей хлеба и сделаю тосты.

— Я не хочу есть.

— Ехать-то долго, умрешь с голоду, — не унималась Маса.

От ее деревни надо час ехать автобусом до города Химеджи, а затем еще три часа поездом до Кобе, где живет внучка. Шидзуко и Юки ездили этим маршрутом каждое лето. Причем Шидзуко обычно говорила не «поедем погостить», а «поедем домой»: «Мы с Юки, как только у нее кончатся занятия в школе, тут же соберемся домой». И каждое лето внучка что-нибудь вытворяла, и жители деревни обсуждали это месяцами. Маса хорошо помнила, как однажды Юки забралась на каштан, на самую верхушку, а слезть боялась. Пришлось вызывать пожарных из соседнего городка. Они натянули сетку, чтобы девочка могла на нее приземлиться. И Юки важно сообщала потом каждому: никто в деревне, кроме нее, не прыгал с дерева на натянутую сетку. В другой раз она погналась за стрекозой и влетела в стекло. Поранила лицо, руки, колени, но не успокоилась, пока не поймала несчастную стрекозу. Потом хвасталась, что ни у кого нет столько шрамов, сколько у нее. Маленькая Юки была веселой болтушкой, и, несмотря на ее выходки, все ее любили. Сейчас она изменилась. По мнению Масы, она стала спокойной, даже мрачноватой. Маса ее давно не видела — со времени женитьбы отца.

Бабушка вынула из бумажника две купюры по тысяче иен и положила их на стол.

— Возьми. Может, тебе захочется позавтракать в поезде.

— Не думаю. А если и захочется, у меня есть деньги. Ланч в поезде не стоит так дорого.

— Ну, купишь что-нибудь себе, когда приедешь в Кобе. Те же митенки на зиму.

— Мне нравятся эти, потому что я сшила их сама.

— Но они тебе велики.

— Вот и хорошо. Тесные митенки мешают кровообращению. Кроме того, мачеха хотела купить мне новые перчатки, но я отговорила ее. Если она узнает, что я купила митенки на твои деньги, я попаду в глупое положение.

— Я смотрю, она к тебе хорошо относится.

— Конечно, хорошо. Ты другого ожидала? Больше всего мне нравится, что она не лезет в мои дела. А телячьи нежности мне не нужны. Главное — свобода и чтобы ни от кого не зависеть. — Сделав паузу, Юки посмотрела бабушке прямо в глаза. — У них с отцом очень хорошие отношения. По-моему, он долгое время не был так счастлив, как сейчас.

Маса встала и сняла с плиты кастрюлю. Положила столовую ложку риса в маленькую белую чашку, а в другую налила чай, поставила чашки на поднос и повернулась к внучке.