раскаленного, и погреться у него… Руки хорошо греть у двигателя, в перчатках,

разумеется, чтобы не обветрились… На здоровых самолетах, таких, как Боинг-747, багаж

привозят в контейнерах, и ты ничего не считаешь, а лишь визуально контролируешь

погрузку. Там можно спрятаться под брюхо самолета, где печка, оттуда дует горячий

воздух. Но на маленьких лайнерах вроде Боинга-737 приходится иногда буквально

коченеть, поэтому вытягивать сведенные холодом руки к двигателю – это просто

жизненно необходимо, чтобы избежать обморожения, ведь процедура груз-багажа может

растянуться на очень долгое время, так как чемоданы могут вовсе снять с рейса, и, пока

грузчики будут искать в отсеках нужные две бирки из ста пятидесяти, нам, стюардессам,

придется стоять и стоять на продуваемом всеми вьюгами и освистанном всеми

вспомогательными силовыми установками летном поле.

Немного помолчав, моя красотка-бортпроводница добавила зловещим шепотом:

«Иногда мои кисти рук багровеют на аэропортовском морозе так, что никакие перчатки

или раскаленные двигатели уже не спасают…»

Я уставилась на холеные наманикюренные словно живым кровавым вином пальчики

Клео, сжимающие портсигар из чистого золота. Если уж она вынуждена, и причем

нередко, трудиться в таких условиях, то что говорить обо мне? Определенно все мудрецы

всегда работали исключительно в каменоломнях…

* * *

[дальнейшие несколько глав будут представлять собой рассказы Клео об авиации, о

путешествиях и о перипетиях ее нелегкой воздушной жизни]

Глава 16.

Клео в островах

«Я – хозяйка крылатой квартиры,

Приглашаю приветливо в дом.

Здесь гости мои – пассажиры,

Всегда у меня под крылом.

И гул самолета мне кажется песней,

И я напеваю ее на лету,

О том, как работать легко в поднебесье,

На самом высоком мосту.»

(Ю.Кадашевич, «Песня стюардессы»)

«Мы роем могилы в небесных пространствах, где лежать не так тесно…»

(П.Целан, «Фуга смерти»)

ПРЯМАЯ РЕЧЬ ИНФЕРНАЛЬНОЙ СТЮАРДЕССЫ КЛЕО:

Когда я начала летать, великой радостью было просто урвать в иллюминатор кусочек

неизведанной земли, зеленого бархата Великобритании, когда идешь на посадку в Хитроу,

или новые моря островов, освещенных созвездием Южного Креста. Теперь даже в

социальной сети мои фотоальбомы перегружены фотографиями Мальдив, Маврикия или

Пунта-Каны.

Господин Манн, мой шеф, распевал песни Джима Моррисона в нашей узенькой

буфетно-кухонной стойке, то и дело травил анекдоты и вспоминал различные забавные

истории, чтобы хоть как-то успокоить взволнованную меня. Он спрашивал: «Клео, кто

твой любимый философ?» Я ответила, что Макиавелли. Тогда Манн сделал вид, будто не

понимает, о ком идет речь: «Макиавелли… это тот, который грузин?» Мы хохотали

втроем: я, шеф и Монсьер Дантес, мой бывший молодой человек, тоже бортпроводник.

Мы летали вместе каждый рейс, я и Дантес, даже после расставания, ведь нам так удобно

работать вместе. Я завязывала ему галстук «Schmerz und Angst», и мы выходили на

проспекты широких витрин – на взлетно-посадочные полосы, за тонированные стекла

терминалов, под шум двигателей, мы шагали нога в ногу из рейса в рейс, демонстрируя

стройным рядам полных пассажирских кресел аварийно-спасательное оборудование на

борту, вдвоем мы улетали так далеко.

Наш шеф-инструктор Манн продолжал то и дело нас разыгрывать. Полетев в свою

первую эстафету в Рио-де-Жанейро, мы все были предупреждены о том, что обратный