Сидом Вишезом боялась нырнуть на глубину девяти метров.

Мы в ювелирном магазине, скинулись, ты подарила мне кольцо на мизинец, символ

всех художников-поэтов, я тебе – браслет с сердечком. Продавщица с нами намучалась,

пытаясь подобрать два украшения на одну не слишком крупную сумму денег,

выделенную «Schmerz und Angst» в качестве стипендии. Твое лицо, подсвеченное

отблесками драгоценностей в витрине, расцвеченное улыбкой в мгновение, когда ты

произносишь:

– Все ли в этом магазинчике заметили, что у нас с тобой разные обручальные кольца?

Возьми меня. Спрячь меня. Порежь меня. Спаси и сохрани, я не хочу их видеть, мне

больно смотреть на них. Ты острая и каменная, как шпиль Кафедрального Собора. Ты

прохладная в этом нестерпимом пожаре. Мы вышли на оживленный проспект, увязавши

подошвы обуви в гудроне, ты стала торопить меня, тебе хотелось срочно уехать домой. Я

мог бы бродить с тобой, весь расплавленный, до самой ночи, меня не тянуло в свои

окраины, но ты почему-то постоянно смотрела на часы, спешила, меня выводило это из

себя. Ведь он возвращается в шесть, ты хочешь быть дома до его прихода, конечно!

Сегодня у нас впереди был целый день, а ты уехала уже в час после того, как исчезли

тени! Вот как дурацки разбивалось сердце – у меня нет денег, у тебя нет времени.

Я выкрикнул: «Ну и вали! Езжай на вашу улицу имени Ротшильда! К вашей картинной

галерее дуры Марты, этой художницы из Швабии! Я все достопримечательности выучил

на вашей улице Ротшильда, пока стоял там, под твоими окнами, и пил пиво!» Ты

спросила, где я взял свои часы. Их Алоизхен купила мне в переходе. «Твои часы –

убожество», - сказала ты. Я развел руками – что поделать, большее не могу себе

позволить. Идут, и то хорошо. Ты просто так назвала мои единственные часы убожеством,

еще раз взглянула на свои Longines и засобиралась домой. И к черту! Проваливай! На все

ваши выставки швабки Мартариозы, вы же богачи! Ты обозвала меня тупым идиотищем,

развернулась, ушла.

Я схватил тебя за плечо. Постой. Я совсем другое имел в виду. Я люблю тебя, эй. Не

могу осознать просто, что нам не бывать вместе.

Мы так молоды, Кристабель, что все еще можно начать сначала. Но я не мог перестать

реветь, какой позор! Потому что я не верю тебе. Не верю! Обманщица, тебе всё шуточки,

ты режешь меня, лгунья, ты всегда врешь! Мы все еще молоды, чтобы попробовать друг с

другом, без остальных. Ты киваешь головой, но я вижу твое притворство, о, прекрати,

слышишь, бессердечная, ты убиваешь меня!

Тогда ты встала на колени. Голыми коленками на дорогу. Ты сказала:

– О мой божественный Монсьер Бортпроводникъ И.! Когда же вы поверите в то, что я

тоже вас люблю?

И потом ты закашлялась, чертыхнулась, будто яд наружу вырывался вслед за самыми

нежными признаниями. Ты достала из кармана платок, и каждый приступ дергал тебя

свернутыми внутрь плечами, я так по-геройски бросился к тебе, ты сжала в кулаке

платочек, в слюнях и кровищи, и еще раз отдышалась, ты повернулась ко мне с видом

грандиозного одолжения:

– Чего тебе еще от меня надо? Люблю, люблю, что тебя еще не устраивает?

– О, дорогая, любимая, - еще крепче обнимал я тебя, - ты только скажи мне, что делать.

Куда мне теперь идти, когда я не хочу никуда, только лишь к тебе. Спаси меня,

Кристабель, реши за меня, скажи, что мне делать, пожалуйста, спаси меня…

И я заплакал еще сильнее, и не мог, не мог остановиться.

Из всех репродукторов Джефф Кристи пел свою старенькую «Yellow river». Ты

попросила меня запомнить эту песню. Ты сказала, что это хорошая песенка.

Глава 8.

III группа крови. Кристабель

[Группу крови III (В) можно встретить лишь у 13% населения земли. Новая мутация крови

породила людей, умевших быстро ориентироваться в новой обстановке, изобретательных,

с присущей им умственной активностью и повышенной возбудимостью,

индивидуалистов.]