Городе, с которым я могу предаваться воспоминаниям о нашем море, об островах, о

водорослях в салате, о Ниигате и о перегоне праворульных машин. Мы расслабляемся.

Смотрим «Падших ангелов» Вонга Кар-Вая, я шучу, что наемный убийца – это Мира, его

нервная курящая помощница – я, а влюбленный немой юноша – наш Аякс.

– Ты скучаешь? – вдруг спрашивает меня Мира.

– Скучаю, - прикурив и подумав, отвечаю я.
– Скучаю каждый день, чем бы ни занимала

мозг. Вот, думаю, в хорошей ситуации ли в плохой, кто мне скажет, что будет дальше, как

мне поступить, как себя вести и правильно ли то, что я делаю? Будто с завязанными

глазами ступаю на ощупь по деревянному Колесу Фортуны, оно вдоль по брегу моря, и

вдобавок постоянно увязает в песке; я все время, ежевдохно-выдохно пытаюсь всего лишь

сохранять равновесие, а колесо крутится, ось, центральная точка – неподвижна, но нас-то

забрасывает на самый край. И нет никого, кто мог бы мне подсказать направление. Никого

нет, Мира. Не с кем разделить свинец на плечах. Не с кем обсудить полубогов – упрямых

любителей боевиков и триллеров, или полубогов – пластилиновых, впитывающих, как

губка, таких податливых и послушных любому шлагбауму железнодорожных

колокольчиков. Не с кем обсудить моего отца, грустного пианиста, увлекающегося эпохой

Наполеона; не с кем обсудить мою мать, привезшую мне из самой Венеции любимый

шоколад; не с кем обсудить мою тетю, специалиста по английской филологии; не с кем

обсудить моего дедушку, командира воздушного судна с многотысячным налетом часов…

С кем мне говорить о своей семье, Мира? С кем мне еще говорить о тебе, о том, какая ты

внешне копия Тори Эймос, а на пианино играть не умеешь, но как ты метко стреляешь, и

сколько лет ты уже живешь на этом свете, я хочу рассказать им всем про тебя, как ты

выбиваешь дверь ногой, какие вкусные ты печешь пирожки, и в какое кровавое месиво ты

превращаешь всяких придурков. Конечно же, я скучаю. У меня нет того, с кем можно

говорить. Всю жизнь ищу того, с кем смогу говорить, и – пусто. Конечно же, мне

попадаются полубоги, то и дело, они остаются со мной на два месяца или же на

десятилетия, они пугаются, когда я час хожу взад-вперед по кухне, подыскивая нужную

фразу для третьего абзаца, или же они покупают мне пиво еще до того, как я заправлю

печатную машинку бумагой; они зевают, когда я декламирую вслух; они целуют мои

пыльные башмаки, когда я декламирую вслух; они наотрез отказываются писать мне смс,

предпочитая «живые» телефонные звонки; они пишут мне восторженные смс, лишенные

всякой текстологической ценности; они, мои полубоги, как всегда, одарены и талантливы,

болезненно остро конкурируя со мной, хотят влезть на все экраны страны, пока их

двоюродный брат Валера (в общем-то, тоже музыкант) также до сих пор не в телевизоре;

они стыдятся своих провинциальных друзей, которые не знают французского языка, и

стараются при мне намеренно картавить; они, мои полубоги, рисуют винегретом на белых

стенах

перевернутые

пентаграммы,

они

становятся

повелителями

столичных

жилплощадей, они становятся бездомными обитателями столичных площадей, они растут

в алмазный грифель характера, они растут во взрослеющую подлость, они растут в

абитуриентов Берлинских академий, они растут в седых до тридцати, они растут в

выросших и в невыросших, мои полубоги. А мне по-прежнему не с кем поговорить. Как-

то так, Мира. Поэтому я и скучаю. С кем же кроме… я могла бы говорить?

Мира довольна моим монологом. Она подмигивает мне:

– Этого я и ждала. Поехали в аэропорт. Сто двенадцатый рейс.

* * *

И тут я увидела их. В углу нашей с Б. кухни, оформление арт-деко, никакого арт-нуво,

дизайн и стиль, у нас хватит средств на любую прихоть. Я увидела их. Две банки с

вареньем стояли возле подоконника, в углу. Я, наверное, слицемерила слегка, этот дом

никогда не был королевским дворцом, хоть и находился в центре, да. Это был самый

обычный дом, и хоромами он казался одному лишь Дантесу, державшему трехлитровые