багажа, косметичка, аптечка, капли для глаз, постоянно болевших, но так щедро

густоресниченных, стрелками Клеопатры подведенных глаз. Марлечка, через которую

гладились брюки, и эти свежеснежные авиационные блузки, дамские псевдогалстуки, и

пиджак, мой пиджак, миллион раз перекинутый через рукоятку открытия двери

воздушного судна, пиджак, на который миллиард раз прикладывались спасательные

жилеты и кислородные маски во время демонстрации аварийно-спасательных средств на

борту, на рулежке я показывала это, и то, и третье, и аварийные выходы на крыло – и в

носовой части судна (вытянуть руки вперед), ряды пассажиров смотрели только на меня,

о, я была настоящей рок-звездой, демонстрируя аварийно-спасательные средства на

рулежке!

Марлю, через которую гладились стрелки на брюках, я разрисовываю карандашом,

которым красились стрелки на глазах, прыскаю ее Christian Dior ADDICT, запах, от

которого сходили с ума все летчики, хороший факел получается, практически

олимпийский. В жестяной посудине свалена моя стюардессная форма, незамысловатая

роба бортпроводника некогда великой авиакомпании «Schmerz und Angst», к этому

прибавляются дружной компанией все перечисленные раннее предметы, и я поджигаю,

поджигаю новой бензиновой зажигалкой с надписью «Made in Austria» на дне.

Огонь вздымается вверх, не бойтесь, я не спалю дом, нас хорошо обучили тому, как

пользоваться огнетушителями: водными, химическими, сифонного и пистолетного типа…

Оно все горит, мне бы расхохотаться, как Кин в романе Элиаса Канетти «Ослепление», на

пепелище своей огромной библиотеки, мне бы расхохотаться, тут так тепло, что это скоро

спалит мою без того сваренную и обожженную белых волос на шелушащемся черепе

мочалку, я беру расческу, маленькую, очень удобно брать в рейсы, она вся в клоках этих

жуткой желтой пакли, которая сыпется с моей головы, с моей блондинистой головы, и

расческа тоже летит в самопальный домашний костер: вы чувствовали этот запах горящей

синтетики, пластика и обесцвеченных паленых волос? Тогда-то я и начинаю смеяться.

Шаманским танцем прыгаю вокруг дымящегося ведьминского котла – глянцевую

стюардессу Клео сожгла святая инквизиция католической зимы.

* * *

Мира паркуется возле подножья Горы. Она берет пистолет и ключи от нашего дома в

Черных Садах. Мира ступает тихо, ее шаги никто не слышит, особенно таким тихим

вечером. Мира открывает дверь дома фрау Нахтигаль.

– Надо бы купить банку для кофе, а то открывать и закрывать постоянно неудобно, -

говорит Дантес. На столе, поставленном наподобие доски, на вафельной голубой

скатерти, он гладит походным утюгом летную форму Кристабель; они собираются в рейс.

Детки почувствовали порыв ветра и захлопнувшуюся дверь; Кристабель выбегает в

коридор, и тут же останавливается на месте:

– Мира? Мира? М-м-мира? Как ты? Как ты здесь оказалась? Кто тебе дал адрес? – и,

спустя паузу, немного подумав, еще более ошарашено. - Мира, откуда у тебя ключи от

этого дома?..

В коридор выходит Дантес, он встает рядом с Кристабель и спрашивает у нее: кто это?

– Мира… - еле слышно отвечает Кристабель.

– Ах, Мира, - Дантес оживляется. - Так вот она какая, убийца из книг! Это что,

настоящая Мира? Ты же говорила, что ее не существует в реальности, что ты ее

выдумала…

– Выдумала… - вторит эхом Кристабель.

Мира вытягивает правую руку вперед и возводит курок. Кристабель кидается к ней,

падает на колени, цепляется за подол платья в цветочек:

– Нет! Нет, Мира, нет! Не трогай его! Он хороший, клянусь, он хороший! И меня не

трогай, умоляю, мы никому плохого ничего не делали! Мы только недавно сюда

переехали!!! Никого не обижали, да, черт, мы никого и не видим, ходим только на работу

и здесь, дома сидим… Мира, ну не молчи же ты! Откуда ты узнала, где я живу? Откуда у

тебя ключи? Пожалуйста, Мира, родная, не убивай нас, мы только недавно стали здесь