и кузов, и в нем канистры, какая прелесть!, в канистры мы наберем бензин и спасем твою

машинку, Аякс! Она машет руками в окно – там, там вон заправка! И канистры. В кузове.

О да, о черт! – ее излюбленные восклицания.

Лу Рид запевает врастяг: «I’m going up, I’m going down. I’m gonna fly from side to side».

Аня постукивает спичечными пальцами в сильную долю, четыре четверти, о джинсовый

кармашек. Она говорит и говорит, и ей кажется, будто она говорит со мной. На самом деле

это просто монолог с перечислением дел на сегодня и вставочками Лу Рида, с ним же в

унисон, но с русским акцентом. И ей кажется, будто она обращается ко мне.

Мы выписываемся из номера и едем обратно в тайгу. Уже с полными канистрами

бензина.

– Дедушка мне рассказывал, что первые русские поселенцы рубили деревья и… - по

пути Аня пустилась в пересказ национального эпоса, - и выкорчевывали их. Да. Иногда

рубили, а иногда – выкорчевывали. С корнями!

Она смотрела сквозь лобовое, но мысли ее были уже всецело заняты только что

нарисованным образом. А какая звукопись! Поэтому она смаковала каждое слово,

рычащее на предыдущее. Выкорчевывали-с-корнями. Если бы я умел говорить, я бы

шепнул еще одно: живодёрщина! Клянусь, ей бы понравилось.

– Так вот, - продолжила она повесть временных лет, - вскоре эти люди начали

обнаруживать под каждым деревом уголь. Уголь, прикинь, природный. Они стали колоть

его и отапливать свои жилища. Добыча угля стала основным промыслом многих

населенных пунктов… И… тьфу, чёрт! О черт! О черт!

Она съехала на обочину. Руки, плечи, голову – всё положила на руль и расплакалась.

Это смотрелось бы нелепо, не выгляди оно столь трагично. Не то чтобы стенания и

страдания, нет, просто шмыгала носом, и волосы свешивались на приборную панель. Я

чувствовал себя лишним. В то же время от собеседника (назвать меня собеседником – это,

конечно же, очень тонкий юмор) ждешь прежде всего участия. Я положил ладонь ей на

спину. Она дернулась, откинулась обратно на сиденье, протерла глаза. Потом выдохнула и

повернулась ко мне.

– Извини, - сказала Аня, - я знаю, что это стыд и смерть. Просто со мной такое бывает.

Знаешь ли, когда я думаю об истории… Или об этнографии… Я становлюсь очень

сентиментальной. Мягко говоря.

Я протянул ей зажигалку. Мы опустили стекла и закурили. Она продолжала смотреть

на меня.

– Это ненормально?

Я отрицательно покачал головой. Ее начинало нести.

– Все мои родственники и друзья считают меня ненормальной! Им кажется, что

примерять прошлое на себя – глупо. Глупо! А я просто не могу не примерять. И от этого

куча проблем… О черт, да, именно так. Ты знаешь, почему я не ем? Потому что я читала в

детстве…

Теперь Аня была истериком из диктофона. Два часа назад – солнечный зайчик, а теперь

– жертва маниакально-депрессивного психоза. Я остановил ее. Приложил к губам

указательный палец. Помолчи. Написал в блокноте: «Я знаю почему». А внизу,

заглавными буквами: «ЛЕНИНГРАД».

Девочка знала толк в кровавой блевотине. Плакала, глядя на облака. Пусть не совсем на

облака… Плакала, глядя на спидометр – пожалуй, так звучит даже возвышеннее, чем сами

облака.

– Ты… знаешь? Но откуда? – она была сражена наповал.

Потом хитро прищурилась, - это тебе Мира рассказала? Ты знаком с Мирой? Это она

тебя ко мне подослала, да? Отвечай!

«С Мирой не знаком. Я тебя хорошо понимаю. Я тебя чувствую и знаю, какая ты,» - я

старался писать как можно быстрее, - «и ты страдаешь за весь мир, а они этого не видят,

потому и хотят тебя вылечить. Но я тебя понимаю. Я сам во многом…»

Аня выдернула из моих рук блокнот.

– Я оставлю это себе. Это будет в одной главе моего романа. Сразу положу туда

листочек, чтобы не потерять, - она открыла бардачок, но я схватил ее за запястье.

Теперь несло уже меня. Карандаш выпал и закатился куда-то. Ее рука сжимала мой

блокнот, моя рука сжимала ее руку. Я нашарил карандаш левой рукой, левой же неуклюже

нацарапал на прижатой к коленке мятой странице: «я тебя люблю».