работали. В разных отделах, но в одном офисе. Дело было в Париже, осенью. Мне

нравилась моя работа, я частенько задерживалась там и брала дополнительно задания на

выходные.

То был год Европы, однозначно. Еще в Ниигате я изучала иностранные языки, а также

историю и культуру Западной Европы. Потом мать, устав смотреть на то, как я увешиваю

стены спальни плакатами с готическими замками, сказала отцу, что мне необходимо

поехать на годик поучиться где-нибудь в Италии. Я стала сразу возмущаться, так как

хотела не учиться, а работать. Стать тихой и неприметной служащей в совершенно

незнакомой стране, где никто не знает, кто твои родители и каким количеством трупов

они нажили себе состояние – таково было мое самое заветное желание тогда.

В последний вечер перед моим первым в жизни отъездом из Японии мы собрались в

узком семейном кругу, чтобы обсудить планы на будущее. Говорили о всяких мелочах,

мать боялась, что я стану проституткой (как прозаично!) и дала мне энный запас денег,

чтобы «продержаться первый годик, не работая вообще». Отец положил на стол пистолет

ZF-645. «Мира, всегда носи его с собой, но никому не показывай», - напутствовал он

меня. Да, что тут сказать, воспитание в моем доме было жестким. Чего стоит махание

самурайскими мечами «для красоты», все виды единоборств, известные человечеству,

стрельба на поражение – элитные курсы от якудзовских сэнсеев – но чуток позже, когда

мне исполнилось тринадцать лет. Немудрено, что у меня до сих пор плохо с математикой

– для того, чтобы посещать обычную школу часто не хватало даже не времени, а сил. Зато

тому, как прикончить человека за минимальный промежуток времени – хотя бы

теоретически – я обучалась с самого нежного возраста.

И вдруг – на тебе! – работаю секретарем на ресепшен одного крохотного парижского

издательства. Вокруг тишь, гладь да божья благодать. Гуляю себе в одиночестве, посылаю

раз в неделю домой открытки с Эйфелевой башней. Начальник мой оказался человеком

очень дружелюбным и сопереживающим: поверив в грустную историю бедной японской

студентки (правда, я была уже старовата для студентки, но всегда можно было соврать

про желание докторской степени), оставшейся без покровительства семьи и без каких бы

то ни было средств к существованию, он разрешил мне работать еще и по субботам.

И дал мне ключи от издательства. Теперь я торчала там круглосуточно, а в унылую

комнатенку, которую я за гроши снимала на окраине Парижа, я возвращалась только для

того, чтобы поспать да переодеться. Со стороны я казалась себе настоящей

француженкой: изящная, невысокая, рыжеволосая – конечно, я была всего лишь азиаткой,

усердно старавшейся казаться европейкой, но во всех магазинных витринах отражалась

другая я, парижанка Мирабель. Так я иногда представлялась новым знакомым.

Однажды я обратила внимание на нашего верстальщика. Его звали Жан-Батист. Я

увидела его возле огромного копировального аппарата, и мой взгляд задержался на Жан-

Батисте дольше, чем обычно. Ну что я могу сказать о человеке, который стал моей самой

большой любовью? Во-первых, это был самый уравновешенный и воспитанный

сотрудник. Или даже европеец… На Западе мне иногда казалось, что людям достаточно

один вечер прогуляться вместе, чтобы переспать. Дескать, вот и познакомились. Я не беру

на себя ответственность судить об упадке морали как о последствии сексуальной

революции, но для подобных приключений я всегда была слишком консервативна, чем и

разочаровывала своих редких французских друзей. Жан-Батист был совсем другим. Даже

здороваясь, он всегда учтиво кивал головой. Во-вторых, он был образован, начитан,

культурно развит – в общем, полный список достоинств. Что я могу сказать внешне о

своем ныне покойном муже? Невероятно высокого роста, под два метра, не меньше, он

прихрамывал на левую ногу, совсем как его тезка Жан-Батист Эммануэль Зорг из фильма

Люка Бессона «Пятый элемент». Это не случайное сравнение, тот киношный злодей тоже