постучал по дверце бака. Аня спросила: «Бензина нет?» Я кивнул.

Она расстроилась:

– Ничем не могу помочь. Моя на соляре ездит. Дизельная.

Повисло молчание. Ни один из нас не знал, что сделать в такой ситуации. Аня не

уходила. Рассматривала меня. Я уставился в землю. Она смотрела в упор:

– Почему ты не отвечаешь?

Я выдал пальцами ничего не значащий набор символов.

Аня шарахнулась от меня, как от прокаженного:

– Господи, ты чего, немой??

Я пожал плечами, дескать, «как видишь». Ей становилось любопытно:

– Черт, а ты ведь еще и глухой, да?

И в этом была она вся.

* * *

Видимо, моя немота сыграла ключевую роль в ее внезапном порыве альтруизма – как

можно бросить ночью в тайге несчастного калеку? Я сидел на обочине. Она ходила взад-

вперед и о чем-то напряженно думала. Ане во всем надо было удостовериться лично: так,

открыв дверь моего микроавтобуса, она посмотрела на приборную панель и,

самостоятельно убедившись в том, что я не вру и что бензина в самом деле не осталось ни

капли, всплеснула руками и воскликнула: «Ах ты ж чертова херня». Без особой агрессии,

просто констатируя факт.

Наконец, ее осенило:

– Мы поступим так: сейчас ты сядешь ко мне, и поедем в Уссурийск. Здесь недалеко.

Переночуем там. Машину закрой, не думаю, что кто-то стырит ее в таком месте, тут раз в

неделю по одной тачке проезжает. С утра наберем бензина, и я докину тебя обратно.

Идет?

Я снова кивнул. Как все замечательно складывалось.

* * *

Она хлопнула по кузову своей Toyota Hilux: «Классная машина!» Боже, подумал я,

зачем ей такой огромный автомобиль, что она в нем возит, лесозаготовки из тайги? Как

она вообще оказалась здесь этой ночью? Или тогда – рядом со мной в самолете? Ради

какой великой цели ее диктофон попал именно ко мне?

– Давай, пристегивайся крепче!
– она улыбалась мне совершенно искренне.

* * *

Мы одновременно захлопнули двери. Аня сняла ручник и выкрутила на максимум

ручку громкости в магнитоле. Высокочастотные гитары врезали по ушам. Я узнал эту

песенку. Она была саундтреком в фильме «Покажи мне любовь». Шведская группа

«Broder Daniel». Постоянный рефрен одной и той же строчки:

«The only one I loved – she was a superstar,

The only one I loved – she was a superstar,

The only one I loved – she was a superstar,

Aaaah….»

Аня барабанила указательным и средним по рулю. Она вела уверенно, выжимала газ до

упора. У нее была татуировка в виде якоря на предплечье – очередная дань моде. Вся в

джинсе, коже и цепях. Она хотела казаться рок-звездой. После эпохи жесточайшего

похмелья, отходняка и реабилитационных центров. Когда она не выстукивала ритм по

рулю, она грызла и без того обкусанные «до мяса» ногти. Шевелила губами слова песни и

не сводила глаз с дороги.

Я посмотрел на ее руки: то были жуткие, почти просвечивающиеся кости, обтянутые

кожей, покрытой синими следами уколов. Она поймала мой взгляд: «Не бойся, я не

наркоманка. Это после больницы. Мои родители придумали новый финт – кормить меня

под капельницами». Я кивнул с таким выражением лица, будто ничего особенного в ее

фразе не было. Подумаешь, удивительно – скелета, везущего меня сейчас по тайге, хотели

кормить внутривенно. Что за пустяк.

– Дай, пожалуйста, сигарет. Вон там, - попросила она.

Я щелкнул замком бардачка. Оттуда вылетела кипа листов формата А4. Ведомый то ли

любопытством, то ли пренебрежением хорошими манерами, я принялся изучать эти

листы. Мне бросился в глаза выделенный курсивом отрывок:

«…Как я любил героев с перерезанным горлом, отвергнутых и промокших под дождем

(гром и молния, и побольше всего театрального), так и восхищался теми, кто говорил

под запись свои последние слова числа этак восьмого мая одного всем известного года…