простынях. Я читал это позади их глазниц. Так-то они, конечно же, улыбались. Но я знал,

что горничные мной недовольны. Мне было стыдно и совестно перед ними, и я позорно

оборонялся тройными порциями чаевых.

Мне было некуда идти. Я – плохой корабль. Я списан со счетов. Потерял фарватер.

Встал на якорь, стою. Жду. Жду указаний свыше. А свыше все затянуто тучами.

Я щелкал пультом телевизора. Экран моргал. Всё было неинтересно. Я курил и не мог

перестать. Я пил ром, и пил коньяк, и пил виски, и пил что угодно, и хотел бы выпить

солярки, но всё было неинтересно. Пустота только росла. Я хотел, чтобы она вернулась и

напоила меня соляркой из канистры. Канистры из хайлаксавского кузова. Меня дергало

каждый раз, когда я видел из окна эту модель автомобиля на дороге. Меня дергало. Мне

было плохо. Мне было пусто. Неинтересно. И – еще одно затертое, но правдивое слово –

одиноко.

Максим Исаев, более известный как Штирлиц, познакомился с Сашенькой во

Владивостокской гостинице «Версаль». Я раздумывал над феноменом отелей, над их

аурой. Над семантикой постоялых дворов.

«…Двадцать три года назад, во Владивостоке, он видел Сашеньку последний раз,

отправляясь по заданию Дзержинского с белой эмиграцией – сначала в Шанхай, потом в

Париж. Но с того ветреного, страшного, далекого дня образ ее жил в нем; она стала его

частью, она растворилась в нем, превратившись в часть его собственного Я…»26

Плачевное положение. Идеальный романтический герой. Покинутый, болезный, на

незастеленной кровати, под нескончаемым тайфуном. С Тайваня. Ох как его сюда быстро

несло. По морю лодочки ходили теперь куда реже. Ноевы ковчеги. Каждой твари по паре.

26 Ю.Семенов. Семнадцать мгновений весны.

Кто не успел, тот опоздал. Кто остался, тот и дурачок. Я дурак и подохну. Какая

нелитературная фраза. Горемыка упивался горем. Фу.

Вот вдруг она не вернется никогда? А я и диктофон-то даже выбросил. Ничегошеньки

не осталось. Бескупюрные иероглифы жития нашего посредника-Миры, но это не в счет.

Для поддержания имиджа патетичной сверхэмоцональности пару раз мне даже хотелось

плакать. Но не получалось. Интересно, если бы я разрыдался, стал бы дождь хоть чуточку

слабее? Должен же быть в природе какой-то баланс, равновесие? В одном месте убудет, в

другом прибудет. Я не мог и слезинки пролить в шекспировских страстях и трагедиях, а

дождь наяривал с удвоенной силой.

Я писал на разворотах книг, на салфетках, на этикетках «она ушла» в русском,

английском, немецком, французском и японском вариантах. Послание в бутылке. Кто

найдет, прочтет, тот и узнает. О том, как она ушла за сигаретами и не вернулась.

«Мальборо. Все суперзвезды курят «Мальборо». Я курил «Кэмел». Верблюд на пачке

внушал мне спокойствие. Знаменитые дизайны. Знаменитости. Софиты и бутафорский

дым. Крошеный мел из распылителя. Селибритиз. Суперзвезды. «The only one I loved – she

was a superstar». Привет, Broder Daniel. Музыка ушедших времен. Звучание девяностых.

Эхо. Отзвук.

Навести шухер. Быть как она. Я смахнул все листы-листочки-страницы со стола. Потом

буду ругаться, когда не найду что-то важное. Бой посуды. За такое выгоняют из отелей. В

принципе, я всё оплачу. Кажется, именно так живут суперзвезды. Погромы в номерах. Но

я не могу перестать мыслить рационально. Потому буду ругаться, когда покрушу все

вокруг и у меня ничего не останется. Придется покупать новое.

Я отодвинул кровать и вырезал маникюрными ножницами на спинке: «She’s gone

away», «Sie ist weggegangen» и далее, вновь, на всех известных мне наречиях. Потом

вернул кровать на место, будто ничего не тронуто. Будто всё окей. Окей. Всем спасибо.

Все свободны. Горничные в бантиках на пояснице. Лапочки. Они кормили меня и поили,

разве только спать не укладывали. Я доставил им много хлопот. Серёга приходил и

стучал, я накрыл голову подушкой. Потом он просунул под дверь записку. Я выкинул ее в

мусорку. Просто не хотелось никаких коммуникаций. Было лень и неинтересно. Тошнота

тошнотская. Привет, Сартр.

Разделить Аню и Владивосток. Отделять зерна от плевел. Почему бы им вместе не

убить меня. Почему бы ей не вернуться, чтобы утопить меня в море? А если я буду