Солнце клонилось за сопки. Тут сопки не такие крутые, как в где-нибудь в Арсеньеве

или в Кавалерово. Солнца плавленый сырок. «Дружба» или «янтарь». Захотелось жрать.

О, значит я выздоравливаю. Должен вообще судьбу благодарить за то, что избавила меня

от психанутой. Аня то Аня сё, затрахала. Меня стошнило ей с утра. Под ракитовый

кусток. Под увядшую сакуру. Там она теперь валяется, пусть что хочет, то и делает. Какие

же тут мирные сопки. Такие пологие, не то, что на севере – врезаются в небо словно

шпиль готической башни. Дырявят облака. Дырокол для ваты. Тут все красиво и мирно.

Шоссе ведет из аэропорта во Владивосток. Аэропорт – это читай «город Артем».

Шоссе соединяет шахтерско-авиаторский городок с большим светом. Я выехал из

Владивостока, с его отелями и ресторанами, с отбеленными круизными лайнерами, с

фотовспышками туристов и влюбленными парочками на обзорной у фуникулера –

прямиком в сонный Артем, в котором две главных улицы на весь город, и Дворец

Культуры Угольщиков – самое интересное архитектурное сооружение. Но он классный,

этот Артем. Он похож на меня. Тихий и любит авиацию. Ну вылитый я.

Солнца сыр был пармезаном, пока стоял высоко, желтый, соленый и красивый. Сейчас

плавится, заходит. Скоро взойдет плесневелая луна. Луна-камамбер. Мне бы писать

сказки для мышей. Пользовался бы большой популярностью. Сырные светила небесные.

По вечерам всегда большой кайф прокатится так, с открытыми окнами. Летом,

разумеется. Прокатится по такому вот пустынному шоссе, по бокам поля изумрудные,

усталые за эти июни-июли зеленеть и колоситься. Скоро успокоятся, уснут. Скоро зима их

снежком под себя всех. Где я буду зимой? Здесь, где же еще. Встречу новый год во

Владивостоке. В номере 910. Квартиру что ли уже пора бы снять. По деньгам экономнее

получится. Как же долго тянутся эти поля. Резные плиты малахита – шевелятся будто

живые. Объехал Артем по периметру. Тормознул, купил сигарет в магазине. Тормознул на

заправке, заправился. Свободен, как птица. Развернулся, поехал обратно по

аэропортовскому шоссе прямо в жареный и скворчащий оладушек-солнце на западном

горизонте. На западном фронте. Без перемен. Привет, Ремарк.

Ларго – потрясающая машина. Мы с ней заодно. Микроавтобусу тоже нравятся

карамельные августовские вечера, я-то знаю. Карамель, клеверный сахарок. Поля клевера.

На горизонте сопки, обитые голубой замшей. Стерегут волшебную страну Гудвина.

Изумрудный город. Рассыпался после землетрясения, все изумруды покрошились и

залегли в полях и лугах. Привольно им тут. Лазурь на них льется сверху и золото. Золото

в лазури. Привет, Андрей Белый – твой первый поэтический сборник, кажется, назывался

именно так… Как сладко. Грусть – скоро осень и мы все умрем. И вы, армии леденцового

клевера, и вы, замшевые лесистые сопки, и мы – нас всех зима нарядит в белые тапки.

Упакует в хрустальный гроб, как Белоснежку. А кто же останется? Крутые хайтековские

самолеты, вот кто. Они выше нас, земляных червяков. Они сами рассекают зиму с ее

ветрами и снегами, они преодолевают великие расстояния и даже солнца плавленый

сырок им не указ с его часовыми поясами.

Не будь тут руля, раскинул бы руки в стороны и давил на газ, что есть силы.

Запрокинул бы голову и закрыл глаза. Я у себя сам сверхскоростной самолет над

карамельными полями, и никто мне не указ. Свобода. В небо. Выше, выше, там нет

тесноты. В воздушных пространствах тесноты не бывает. Дышать полной грудью. Лето

закатывается, на исходе, всё изошло, трепыхается, скоро угаснет. Я – нет. Буду лететь над

всем вашим обывательским барахлом. Парить как пташка. Могучий воздушный корабль,

как называли ТУ-134 на его премьерном вылете в советскую эпоху.

Аякс, вы замечтались. Посмотрите-ка лучше на трассу, по которой едете, мало ли что.

Я неуклонно приближался к какой-то машине. Давай еще врежься, идиот. Тормози, а ну

быстрее тормози. Блин, ничего не вижу. Зрение в сумерках совсем плохое. Фокусируйся!

Эй, глаза, а ну. Всё, медленнее едет. Вот интересно, еще минуту назад светлее было, а