– Я люблю дышать свежим воздухом, - неожиданно говорит Константин и кивает какому-то прохожему. – В Питере – солнечные дни редкость, поэтому каждый раз я стараюсь пройтись хотя бы немного по этим светлым улицам. Тебе ведь нравится?

– Да. – Облизываю губы. – Здесь красиво.

– Скоро стемнеет, а завтра вообще может хлынуть дождь. Поэтому стоит гулять сейчас, пока есть шанс. Понимаешь?

Константин как-то искоса бросает на меня взгляд, и я тут же почему-то невольно начинаю искать двойной смысл в его словах. Имеет ли он в виду, что нельзя упускать момент? Пытался ли он сказать, что жить стоит сегодняшним днем? Черт! Я ощущаю, как внутри растекается неприятно чувство, и морщусь: неужели директриса все-таки взбесилась и уже ему позвонила?

– Я говорил с Любовью Владимировной. – Мое лицо обдает жаром. Перевожу взгляд на Константина и испытываю дикий стыд от того, что совершила. – Она рассказала о твоем странном уходе из школы в костюме…

– Простите…, то есть прости. Я не хотела. Это случайность, - рычу и нервно поправляю волосы. Смотрю по сторонам, все пытаюсь найти себе оправдание, причину, но нахожу лишь признаки банальной гордости и подросткового максимализма. – Я не подумала о том, как это отразится на вас… тебе.

– Зачем ты так поступила?

– Мою одежду спрятали. И повесили это.

– Но почему ты не попросила у кого-то помощи?

– Потому что в этой школе, ни о какой помощи не может идти и речи.

Константин вдруг останавливается и подзывает меня в сторону небольшого кафе с затемненными, коричневыми окнами. Внутри так вкусно пахнет, что я невольно замираю. Смотрю на людей, сидящих у окна, и думаю: так бы каждый день – приходить в ресторан, заказывать горячий, выпеченный парижский фондант, черный чай и сидеть в тусклом, бордовом зале, разговаривая с друзьями, отдыхая от работы. Чем не жизнь? Прекрасное существование без проблем и недугов. Беззаботно детство. Осознанное взросление. И спокойная старость. Да. Деньги определенно играют важную роль в каждом жизненном спектакле.

Мы садимся в углу, Константин заказывает чай, свежую выпечку, а я нервно складываю на коленях руки, понятия не имея, как себя здесь вести. Наверно, надо говорить как можно тише и ровно держать спину. Подождать пока остынет чай. Размешать сахар, едва касаясь краев ложкой. Только бы ничего не забыть

– А я ведь хотел устроить сцену, - неожиданно усмехается Константин, вешает плащ на вешалку и присаживается напротив. Он складывает перед собой руки и смотрит на меня как-то по-доброму. – Уже придумал речь, правда! Натянул верхнюю одежду, выбежал на улицу и вдруг увидел тебя с той женщиной. Знаешь, Зои, я, может, чего-то в жизни и не понимаю. Но мне кажется, разгуливать в корсете и одновременно помогать незнакомцам…, на это не способен один и тот же человек. Так что тут два варианта: или меня обманули, или ты никому не пыталась помочь. Вот только второе я сам видел. Выходит, у первого должно быть рациональное объяснение. Правильно?

– Правильно, - я киваю и решаю воспользоваться подходящим моментом. – Первый день был сложным. Я просто не подумала и приняла решение сгоряча.

– Впредь так больше не делай. Выйти в откровенном белье со словами: я не такая, как моя мать – противоречие самой себе. Ты пытаешься объяснить окружающим, что они не правы, одновременно делая именно то, чего они от тебя ждут.

– О, они определенно ждали совсем другого!

– Да? И чего же? Того, что ты наденешь все это? Что ты в этом выйдешь? Что ты будешь выглядеть, как твоя мать?

Я растерянно замираю и свожу брови. Что он пытается сказать? Что хочет объяснить? Неожиданно разговор приобретает острый оттенок, и я смело расправляю плечи.

– Но моя мать не была такой, - рявкаю я. – Она…

– Что, Зои? Что?

И я вдруг не знаю, что ответить! Не знаю, что сказать! Горло сводит судорога, и мне становится так обидно, что хочется буквально провалиться сквозь землю. Черт подери, пусть мама и носила подобные вещи, она была моей матерью, и я ее любила, и я никогда ни при каких обстоятельствах не назову ее…шлюхой…, или чем-то еще похлеще. И пусть все думают иначе. Мне плевать. Откидываюсь на спинку стула и скрещиваю на груди руки.

– Может, я была не права. Но у меня не оставалось выхода.

– Зои, ты всегда можешь позвонить мне или Саше.

– И что? Может, вы еще за меня и со всеми этими избалованными кретинами разберетесь?

Пожалуй, я задаю вопрос слишком громко. Несколько посетителей обращают на меня внимание, и мне тут же становится дико стыдно. Черт! Пообещала ведь вести себя прилично. Боже, мне здесь явно не место.

– Прости, - вновь извиняюсь я и виновато морщусь. – Случайно вырвалось.

– Ничего страшного. – Константин не ругается, однако я чувствую, как от него волнами исходит неодобрение. Нам приносят чай, горячую выпечку, но мне не до еды. Чувствую себя паршиво. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. – Внезапно предлагает отец. – Маргарита когда-нибудь говорила обо мне?

– Нет. – Я выдыхаю. – Никогда.

– И как же она объяснила то, что вы живете одни?

– Люди одиноки, когда до них нет никому дела. Вот и нас все кинули. Я не знаю, что произошло у вас, но родители мамы прекратили с ней общение сразу после моего рождения. Так что бабушку с дедушкой я тоже никогда не видела.

– Они были странными людьми, - отпивая чай, шепчет Константин.

– А ты?

– Что я?

– Почему ты ее бросил?

Этот человек отставляет белую кружку в сторону и глубоко втягивает в легкие воздух.