Шрифт:
– Ура! Ура! Ура! Мама, а почему вы с папой вместе не живёте? Я хочу , чтобы вы жили вместе. Папа- хороший, ласковый, красивый. Когда он приходил , мы на конях в монастырь поехали, он меня шоколадом с орехами угощал. Папа говорил что все порядочные девочки живут в монастырях, а здесь в миру, только непутёвые…
– Олечка – болтушка!
– А мне понравилось в монастыре, он такой большой, белый, только там была одна противная тётка, она хотела остричь мне косички и назвать Марфой. Мама, я так хочу, чтобы вы с папой жили вместе, и мы втроём отправились бы в кругосветное путешествие, и папа был бы рулевым…
Анна и Оленька покинули комнату.
* * *
В лютый декабрьский мороз при стремительно сгущавшихся сумерках Анна и Оленька пытались прорваться в Зимний дворец.
– Пустите! Откройте! – кричала Анна, стуча кулаками в кованные чугунные двери. – срочное дело до государя императора! Дело касается его и архимандрита Фотия!
Вышел лейб-гренадёрский офицер, он был неумолим:
– Сударыня, дворец заперт. Государь никого не принимает. Приходите завтра.
– Передайте государю, что завтра утром 14 декабря во время военной присяги…- но не поверив лицу офицера,, подумав, что возможно, и он замешан в заговоре, Анна не договорила и махнув рукой тяжело пошла с Оленькой, державшейся за рукав, через Дворцовую площадь. Стремительно темнело. По ногам билась позёмка.
* * *
– Пошёл вон, дурак! – заорал Трубецкой на лакея Лаврушку, приносившего всё новые блюда жадно набросившемуся на еду Александру.
– Вот именно - дурак! Слово мне найдено. Так и Lise меня называла, - проговорил Александр, запихивая за обе щёки куски жареной в белом соусе белуги.- Фотий…
– Как ты разыскал меня?! – спрашивал Трубецкой, напряжённо глядя на Александра, подкладывая ему тарелки со снедью и растерянно пересматриваясь с Катишь.
– Бог дороженьку указал…- глотал, не жуя, куски рыбы, голодный экс-император.
– Ешь, ешь! Или ты не хочешь?
– Фотий, какую глупость я сотворил! Хотел я народ обращать в веру Христову, а народ дик, подл, пьян. Он воруют, доносят, насилуют…- Александр зарыдал. – И меня… меня… я с добром, а они- ни за что, ни за что! – вскочив Александр опрокинул бокал с вином, уцепился за Трубецкого. – Царствовать хочу, Фотий. Снова царствовать хочу… Всё тебе отдам, Фотий, верни мне царство!
– Да ты же мёртв! Мёртв! – закричал Трубецкой, чувствую, что безнадёжно теряет самообладание, как бы уверяя себя.
Александр всхлипнул, вытер кулаком горячие слёзы, растекшиеся по щекам, вдруг воодушевился и снова набросился на еду:
– Сегодня, сейчас же возвращаемся во дворец, отречение аннулируем. Брата Николая побоку. Манифест к народу… Да, ты Фотий, сам чего ничего не кушаешь? Вот стерлядки возьми…- Александр подложил большой кусок рыбы в тарелку ошеломлённому Трубецкому.- Тебя, Фотий, я , пожалуй… прощу, возглавишь Сенат или сделаю обер-прокурором Синода, ты же у нас в теологии поднаторел, - приходя в себя Александр начал язвить, ожесточился. – А если что не так ,в Шлиссельбург, Петропавловку ил на виселицу… Шучу я… Ты мнишь, что Аракчеев через тайную полицию давно мне не выведал , что ты, князь Трубецкой, бунтовщик, Фотием архимандритом лишь прикинулся, а я тебе лишь подыгрывал, чтобы странничество испробовать, да из-за вины перед невинно убиенным отцом моим императором Павлом, которую замолить хотел, - глаза Александра снова увлажнились. – Павел крестьян освободить хотел, за то его дворяне во главе с Аракчеевым, Паленом и Орловым порешили…
– Да ты же – мёртв! Мёртв! – снова закричал Трубецкой.
– Живой я! Вернулся!
Но Трубецкой повалил уже Александра на пол, стал душить фигурной диванной подушкой.
– Живой я! – сопротивлялся Александр.
– Ты мёртв! – не отвечал уже за себя Трубецкой.
– Как Павла!.. – прохрипел в последний раз Александр.
В дверь трезвонил колокольчик. Оттолкнув Лаврушку, к ней подбежала Катишь. Звонок был условный. Через приоткрытую на цепочке дверь стал виден запорошенный снегом дворцовый лейб-гренадёрский офицер:
– Мадам. Моя фамилия - Ростовцев. Полчаса назад актриса Истомина попыталась добиться аудиенции у государя с доносом…
– Хорошо… Подите.
Захлопнув дверь, Катишь побежала назад в гостиную. Трубецкой заворачивал труп царя в широкий персидский ковёр.
– Сейчас. Сейчас… Труп в Неву, в воду.
– Пропали… Пропали мы, Серёжа…- прошептала Катишь, не отрываясь взглядом от стынущего трупа царя. Женская интуиция не могла её обмануть.
– Дело пропало, а мы… ещё повоюем… Документы, все бумаги по заговору – в печь!- заметавшись по гостиной, Трубецкой принялся быстро выгребать из ящиков внушительного, красного дерева, с витыми ножками секретера, бумаги и швырять их в огонь камина. Катишь помогала ему. С нарастающим ужасом смотрела она на высокий лоб, запавшие щёки, острый выступающий подбородок и резко очерченные скулы мужа, на которых переливаясь, менялись волнами свет и тень пламени камина.
– Что же ты?! Что же ты… теперь?!! – спрашивала Катишь.
– В политике не бывает доброго и злого, лишь умное и глупое,- отвечал Трубецкой.
* * *
Когда Анна с дочерью возвращались от дворца, их на Невском проспекте обогнал экипаж Фотия. Они не видели его. Несмотря на мороз, Оленька живо играла, бегала вокруг Анны крича :
– Мама, ну ты же обещала, что мы пойдём к папе! Мама, я хочу к папе!!