Идя по ледяной корке вот уже третий месяц по 25-30 верст в сутки, пройдя уже 1500 верст, Трубецкой, казалось бы, имел время думать. Но в последнюю неделю он думать разучился. Всё стало ясно. на запад он идти не может, там опасно, на севере нет жизни, на юге живут китайцы, он чужд их народу и не может привиться там, оставался кругосветный переход через восток к близким по крови, языку и обычаям европейцам. Трубецкой превратился в машину для перехода. Нужно жевать кору и идти вперёд . сейчас не жизнь, сейчас переход. Там в Европе жизнь. Не хотел думать Трубецкой, что доберись он до Европы, он станет думать, что настоящая жизнь, скажем не там, а в России, и опять не сегодня, а завтра. Завтра, став сегодня, зовёт новое завтра, надеясь на него. Потом приходит смерть и обрывает ожидание лучшего. не знал, не хотел знать Трубецкой, что завтра- иллюзия, что нет никакого завтра, а есть лишь вечное, безжалостное, повседневное сегодня, без понедельников и воскресений, иногда это сегодня люди зовут вчера, иногда – завтра, для себя же оно – даже не сегодня, а так, без названия, смена событий в умах людей, их последовательность, текущее положение вещей. Трубецкой об этом не думал, он надеялся на счастливое, ускользающее завтра, а, потому напрягая силы, шёл и шёл вперёд. Возможно, по-человечески, если только есть две причины, вечная и человеческая, он был прав.

За последние два месяца Трубецкой не встретил ещё ни одного человека, ни живого , ни мертвого. Если раньше он избегал людей, то теперь тосковал по человеку. Но, чу! Тигрица навострила уши, перестала тереться о колено и играть, теребя лапой оленью унту. Внезапно она прянула в кустарник, сорвав нависший на ветвях сугроб. Совсем рядом послышались человеческие голоса, и на лесную поляну, где сидел Трубецкой, выскочили на четырёх низких лошадях, четыре человека. По-видимому, дорога проходила недалеко, и они свернули с неё. Четыре человека, двое русских казаков и двое китайцев, принадлежали к одной из интернациональных разбойничьих шаек, о которых уже сказано выше, и которые, начиная с освоения русскими Сибири, сновали и снуют вдоль китайской границы. Худощавый лихой казак в заломанной набекрень белой папахе, в крестьянском тулупе, подпоясанный бичевой, с накинутой поверх тулупа чёрной буркой, скакавший на бурой кобыле с белым пятном на правой ноге, по-видимому, был атаманом. Его хитрые зелёные глаза бегали под невысоким лбом над поросшими огненно-рыжими усами и бородой впалыми щеками. Начальственность чувствовалась по величественным жестам руки с нагайкой. В мании величия он чувствовал себя если не Стенькой Разиным, то Емелькой Пугачевым. Атаману подчинялся его кум, огромный юный детина с животом, придавившим гнедую кобылу, на которой он по- княжески восседал с таким суровым выражением лица, с которым хорошо забивать гвозди. Кум нарядился в тулуп и шапку-ушанку, без бурки. Двое китайцев, как и их начальники, ехали на кобылах, один - на вороной, другой на белой – в чёрных яблоках; оделись китайцы в потёртые, божественного для Полуженной империи, желтого цвета кафтаны, расшитые зелёными драконами, головы замотали цветными тряпками. На ногах всех четверых разбойников красовались русские валенки. Тонкий физиономист не сказал бы по внешнему виду разбойников, что они процветали. Труд их был нелёгок, богатая добыча Сибири редка, награбленное моментально спускалось в хабаровских кабаках, никак не отражаясь на сбруях, подругах, седлах, кафтанах и иных нарядах лошадей и людей. Итак, четверо путешествовавших верхом остановились у сосны, прислонившись к стволу которой полулежал на камне измождённый Трубецкой. Внимание разбойников сразу привлёк золотой, усыпанный в рукоятке брильянтами и другими дорогими камнями , кинжал Трубецкого. Им он срезал кору для пропитания. Сейчас этот кинжал торчал из ствола сосны в самом заметном месте. заметив кинжал, атаман присвистнул. Не обращая никакого внимания на Трубецкого, соскочил с лошади, боясь как бы его не опередили другие разбойники, подбежал к сосне и моментально присвоил ценное оружие на правах первого нашедшего.

– Э, земляк, да ты видать богат! – опять присвистнул атаман, переворачивая с боку на бок совсем ослабевшего Трубецкого и вытряхивая их карманов дохи и мундира серебряную табакерку, седельный пистолет и две горсти золотых червонцев, разложенных ему по карманам Катишь. Всё это, опять же не делясь с товарищами, атаман препроводил в свои карманы. Соскочившие с лошадей другие разбойники довольствовались: кум – собольей шапкой Трубецкого, первые китаец – его дохой, тут же накинутой поверх своего кафтана, второй китаец- унтами Трубецкого, размер которых неожиданно оказался впору. В тридцатиградусный мороз голодному обессилевшему Трубецкому предлагалось остаться босому и без зимних вещей.

– Куда шёл-то, барин? В Хабаровск? – посочувствовал атаман. Хабаровск для атамана был столицей. Все шли или туда, или оттуда.

Трубецкой промолчал.

– А шапка ничё! – хлопнул себя по голове не видевший жизни за пьянкой юный детина, радуясь приобретению. Скоро посмотрев на китайца, детина нашёл, что и доха тоже ничего и по цвету подходит к шапке. Тогда кум, он же детина, подошёл к китайцу:

– Хорошая доха.

– Хорошё,- закивал, соглашаясь, китаец, подозревая, что доху скоро снимут.

– Сымай! – приказал детина китайцу, чтобы не разочаровывать того ожиданием. Китаец, однако, сразу не согласился. Они задрались. Детина ударил китайца по лицу и отобрал доху.

Обиженный китаец заплакал.

– Не хорошё. Не хорошё.

Пока китаец с детиной дрались, атаман, наблюдая за их вознёй, отчаянно хохотал, взявшись за бока. Детина, расправившись с китайцем, подошёл к атаману.

– Можа его пристрелить, чтобы не мучался? Всё равно – не человек, - посочувствовал детина, указывая на Трубецкого. Детина вынул мушкет, насыпал на полку пороха, взвёл кремниевый курок т направил ствол мушкета в лоб Трубецкому. У казаков были мушкеты старого екатерининского образца, у китайцев – луки со стрелами в колчанах.

– Пули и порох пожалей, чай не казённые, - резонно заметил атаман. – Водки дай! – атаман смотрел на Трубецкого, в бессовестных глазах его промелькнуло нечто, напомнившее остаток искреннего сожаления.

Детина снял с пояса флягу с водкой, покосился на атамана, дисциплина в банде поддерживалась жестокими побоями, жалеючи сделал пару глотков, и завинтив пробку, передал атаману.

Атаман бросил флягу на колени Трубецкому – неполноценная плата за грабёж видимость христианского долга.

Разбойники вскочили на лошадей. Но едва они тронули, произошло нечто страшное. Выпрыгнув из леса, тигрица в два прыжка настигла одного из китайцев. Возможно признав в нём одного из тех, кто некогда ранил её стрелой. Толкнувшись задними лапами, она взлетела вверх, всей пятнадцатипудовой массой сбросила китайца с лошади, прижала к снежному насту и единым движением перекусила ему горло. Разбойники закричали. Лошадь поверженного китайца понесла, доказывая, что в историях о преданности животных много выдумок. Атаман и детина выхватили мушкеты из седельных сумок. Но тигрица, оставив конвульсировавшего в снегу китайца, уже метнулась к детине, целясь в кадык. Когда она была в воздухе, в пяти аршинах от него, он выстрелил, но, к несчастью, промахнулся. Тигрица вместо горла вцепилась детине в лицо и выдрала нос и нижнюю челюсть, фонтан крови окатил её. Тигрица свалилась с детиной в снег. Атаман выстрелил в тигрицу из двуствольного мушкета, но тоже промахнулся, разнеся вместо тигрицы своему куму верхушку черепа. Тигрица, вскочив на лапы, тут же бросилась и на атамана, новым прыжком повалив его. Прижав тело атамана лапами, она разорвала его клыками от плеча до таза так. что вывалились внутренности. Оставшийся целым китаец, тот самый, у которого отобрали доху, и которому не досталось ничего, как выяснилось теперь, кроме жизни, дико колотя нагайкой вороную кобылу, улепётывал прочь. Тигрица бросилась за ним, прогнала четверть версты и , не догнав, остановилась, вернулась назад. Её внимание привлёк бившийся в агонии детина. Свалившись с лошади, он запутался в стременах и поводьях, лошадь его сломала задние ноги и теперь упиралась передними, сопя и пытаясь выбраться из-под умиравшего. Чувствуя, что основное дело сделано, тигрица не торопясь подошла к лошади и, придержав морду лапой, перекусила ей горло, тем самым успокоив навеки. Затем они принялась терзать детину, выедая без разбора печень лёгкие, кишки. Тигрица урчала от удовольствия. Она была беременна, зародышей следовало кормить.

Трубецкой из последних сил вскочивший на ноги во время происходившей на его глазах резни, не знал, пытаться ли ему спастись от тигрицы бегством, забраться ли на дерево. Убедившись однако, что ненависть тигрицы не распространяется на всё человечество, он подошёл к поверженному атаману. Тот был ещё жив и, упав на правый бок, придерживал левой рукой, проскальзывавшую между пальцев из разорванного живота кишку. Невдалеке лежал на валежнике заряженный мушкет. Лошадь атамана ускакала.