Бароны рассмеялись. Вскоре показался порт. Кричали чайки. Вновь ударили склянки. Баронов ждал пароход «Николай I».

* * *

Туманный полдень 8 октября 1833 года. Кронштадт. Бастионы. Молчаливые пушки. Матросы с сонными лицами. Свисток боцмана. Чайки. Боевые фрегаты со спущенными парусами на рейде.

Прощаясь, барон Геккерен пожал Трубецкому руку в лайковой перчатке:

– Прощайте, месье. И помните, в России без связей не пробиться. Связи здесь ценятся много дороже денег. Обязательно воспользуйтесь услугами забытой вами двоюродной бабушки графини Мусиной-Пушкиной, даже если она вас в глаза никогда не видела, а также письмом принца к генералу Адлербергу. А если какие трудности, добро пожаловать ко мне. Я живу в номерах при Английском трактире на Галерной улице. Вы чем-то мне приглянулись молодой человек, и я готов стать вашим наставником, если хотите, приёмным отцом, в вашем вхождении в петербургский высший свет. Кстати, сколько вам лет? Ваш отец говорил мне, что вы 1812 года, хотя выглядите старше?

– Мы все дети 1812 года, - уклончиво ответил Трубецкой. Геккерен принял его ответ за чистую монету.

– Вот видите. А я на двадцать лет старше. Я родился 30 ноября 1791 года от кавалерийского майора Эверта–Фридриха барона Ван- Геккерена и Генриеты Жанны –Сюзанны -Марии Нассау. Был на французской службе у Бонапарта, во флоте. Когда же в 1815 году после раздела нашей несчастной империи было создано независимое королевство Нидерландское, Бельгия плюс Голландия, стал секретарём Нидерландского посольства в Стокгольме, с 26 мая 1823 года – поверенный в Петербурге, а с 26 марта 1826 года по сей день – посланник и полномочный министр Нидерландский в Санкт-Петербурге. Оценён императором Николаем I, получил орден Анны первой степени, - отвернув плащ, Геккерен показал Трубецкому орден.- Ну, это к слову. В общем , не брезгуйте мной.

– Благодарю, месье. Вы очень добры ко мне. С готовностью воспользуюсь услугами вашего щедрого сердца.

Трубецкому казалось, что Геккерен, держа его руку в своей, указательным пальцем щекочет ему ладонь. Трубецкой выдернул руку. Какая гадость! Лицо Геккерена потускнело. Стекляшки его прозрачных безжизненных глаз смотрели сквозь Трубецкого вяло, в полузабытьи.

– Я тяжело перенёс испанскую болезнь, месье, плод любви, и теперь не совсем хорошо вижу. Но мне отчего-то снова показалось, что вы родились не в 1812 году, как сказали, а много раньше, что вам не 21, а около тридцати пяти, что мы почти ровесники. Верно, ошибаюсь, - Геккерен внимательно рассматривал лицо Трубецкого, будто что-то вспоминая.- Вы моложавы…

– Ещё не открыли часов, чтобы мерить человеческий возраст, - улыбнулся Трубецкой.

– Я никогда не видел вас прежде, но по описанию вашего отца, с которым я встречался в Эльзасе, его сын несколько ниже ростом и более хрупок сложением.

Трубецкой вздрогнул.

– Несчастный отец! Он так страдает!

– Да, он очень страдает, - протянул Геккерен, длительно поклонившись Трубецкому.

Популярно мнение, что Геккерен был добрый старик, сжалившийся над бедным больным французским юношей, выздоравливавшим после тяжёлой болезни в провинциальной немецкой гостинице. Геккерен был добр – положение сомнительное, доброта всегда имеет причины, пока они не ясны; Геккерен был богат - несомненно; Геккерен был старик – кощунственно неверно, в момент знакомства Геккерена и Дантеса, первому только что исполнилось 42. Он представлял тип крепкого высокого роста человека с подвижным, склонным к перепадам настроения, характером. Когда убили Пушкина, Геккерену было 45.

Спустившись по трапу, Трубецкой взошёл на гранитную мостовую. Через минуту нанятый экипаж мчал его в Питер.

* * *

На Морской Трубецкой велел остановиться. Он вышел за четверть версты от своего дома и медленно пошёл по булыжнику тротуара. Как почти ежедневно осенью в Питере, моросил мелкий дождь. Капли стучали по багровым листьям, скатывались по круглым спинам камне в землю. Влажный ветер ударял в лицо. Кора деревьев вдоль тротуара потемнела, стены особняков стали серыми, смотрелись просто и величественно. Вот и его дом. Сердце забилось учащённо, рука дрогнула, сухость схватила горло. Огромный трехэтажный дом с большими просторными окнами, впускающими много света, балконами, удерживаемыми сильными кариатидами, замерзшими у мраморных мячей львами на крыльце. Девять лет был он здесь счастлив с молодой женой. Девять лет смотрел в зрачки её серо-карих глаз, обнимал упругое лебединое тело, целовал нежные ласкающие кисти. Девять лет собирал друзей, устраивал весёлые шумные гулянки и вечеринки. Будучи богатым, искал счастья России. За то заплатил приговором сначала к повешенью, потом – к пожизненной каторге, разлукой с женой и вот уже восемью годами скитаний. Его дом, его собственность, что с ними теперь? Дом отобран и продан, сдан в аренду, использован под архив? Теперь он принадлежит государству, формально всем, фактически только тем, кто у власти. Царю Николаю.

Внезапно Трубецкой поймал направленный на него чей-то резкий пронзительный, хотя и окончательно не уверенный взгляд. На противоположной стороне улицы остановился экипаж. Через отодвинутую занавеску кареты какой-то человек в генеральской форме внимательно наблюдал за ним. Умные льдинки глаз, соломенная щётка усов, втянутые щеки, сжатые губы ищейки. Былое всколыхнуло грудь. Ещё пять лет назад. Благодатский рудник. Генерал-майор Лепарский. Комендант рудников. Он государя , послед доклада о положении в Нерчинской ссылке.

Не подавая виду, осторожно, чуть убыстряя шаг, Трубецкой пошёл от своего дома к Дворцовой площади. Спиной он услышал, как экипаж развернулся и тихо поехал следом за ним.

Трубецкой быстрым шагом достиг дворцовой площади. Круг свершился. Он снова в сердце России. Здесь, мало, что изменилось. Тот же зелёный Зимний дворец с зелёными статуями вдоль фронтона под серыми густыми расхристанными по небу облаками. Что означали си статуи, стоявшие почти на кровле? Гуманизм: победу всего человечества над только его разумом? Напротив жёлтое здание генштаба с аркой, украшенной флагами, щитами, победной квадригой. Здесь, чуть подальше, в тени здания и прятался он в толпе 14 декабря 1825 года, наблюдая как шестьдесят его товарищей и водительствуемые ими солдаты, всего около 800 человек, противопоставляли себя всей России. Он дал им слово боевого офицера. Дворянина, потомственного русского князя. Корнями нисходящего к Рюриковичам, гвардии полковника, быть вместе. Под зубом он имел яд. Но когда он, умная голова, величайший стратег и тактик, увидел, что их, восставших, всего 800, что из обещавших десяти полков пришло неполных два, он понял, абсолютно правильно понял, что возмущение проиграно. Он поступил умно, не присоединившись к заведомо проигранному делу, но великодушно ли? А его товарищи, их судьба: один день на Сенатской площади и тридцать лет в Сибири, на каторге. Но великодушно ли поступили они, выдав его причастность к заговору? А было бы лучше, если б они, занимавшие куда как меньшие посты в восстании, были казнены, сосланы, а он остался бы в относительной свободе, страдая совестью, но имея все материальные блага, ездя на балы к царю Николаю, убийце его друзей? А если бы все их выслали из Петербурга и некого бы стало стесняться, кроме как ещё худшего предателя Ростовцева, выдавшего особенно многих, зато теперь уверенно поднимавшегося по карьерной лестнице, то разве не стыдно было бы ему стоять перед Катишь, а ей перед ним? Когда же ум убьёт совесть?