– Что же ты написал в нескольких страницах?

– Я написал, что «в Москве каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем зазвонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью; или, может, этот колокол без языка – иероглиф, выражающий эту огромную нелепую страну. Которую заселяет племя, назвавшее себя славянами, как будто удивляясь, что имеет слово человеческое».

– Так ты с ума сошёл!

– Я написал, что легко узнаю соотечественников за рубежом по тупому выражению лиц, что у российских таможенников такие фейсы, что мне каждый раз хочется блевать, когда я, возвращаясь из-за границы, пересекаю российские посты.

– Ну о таможне , так брат, нельзя. В России – таможня святое.

– Я назвал Россию всемирной исторической свалкой. Хвостом прогресса, некрополем, городом мёртвых.

– Да ты с ума сошёл!

– Вот и император Николай так определил. Ла-ла-ла! Гоп-гоп-гоп! – расставив руки, Чаадаев с неизменным печальным лицом арлекина принялся кружиться по комнате. Жу-жу-жу. Я – мошка, я - блоха. Ха-ха-ха!

Трубецкой и Пушкин расхохотались.

– Брось придуряться! – остановил Чаадаева Пушкин.- Ты где поселился в Питере?

– Пока мне не найдено подходящей клиники.

– оставайся у меня.

Чаадаев обнял Пушкина.

– Спасибо, друг. Дурак и развратник – хорошая парочка.

– Я больше не развратник.

– Ты что, чем-нибудь заболел?

– Нет. Я завязал.

– Что?! Прости. – Чаадаев будто впервые увидел Натали.

– Я женился.

– Я знаю, - вздохнул Чаадаев. Взяв его за руку, Пушкин подвёл к жене. В прекрасных русых волосах Натали играло светившее из-за окна догоравшее солнце. Её глаза и глаза Трубецкого снова встретились, как притянутые магнитом.

– Чаадаев.

– Натали.

Протянута рука. Поцелуй. Двигаясь по кабинету, Пушкин зачитал:

– « Любви , надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит ещё желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждём с томленьем упованья

Минуты вольности святой.

Как ждёт любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг. Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена».

– Фигуры поставлены. Кажется, началась новая пьеса, - шёпотом сказал Трубецкой наклонившей к нему голову Натали.

– Пьеса давно идёт, - улыбнулась Натали. – Кажется, уже кончается первое действие.

Пурпур заходящего за зелёные стены Зимнего дворца солнца залил кабинет, где стояли трое умнейших русских мужчин и подошедшая к ним самая красивая женщина.

* * *

Император Николай I работал, стоя в своём кабинете в Зимнем Дворце. Сначала царь долго читал «Теорию духовидения» Штиллинга. Ему понравилось одно место и он зачитал его вслух : « перед наступление царства Божия воздух очистится от всех злых духов; они будут низвергнуты в большую пропасть, находящуюся внутри земли». Потом он стал думать, что турки ведут себя нагло, отряд янычар снова набежал на Кишинев, следовало их наказать. Николай достал из кармана генеральского мундира полтинник со своим изображением, Бросил его на стол. Загадал, если орёл – объявим туркам войну, если решка – пошлём дипломатическую ноту. Выпала решка.

Император немало удивился, когда ему доложили о просьбе аудиенции генерал-майором Лепарским, комендантом Нерчинских рудников. Только вчера после обстоятельного доклада, когда император подробно допрашивал о поведении каждого декабриста и их жён, он простился с Лепарским, и тот был отпущен назад в Сибирь. Хорошо, Николай, не терпевший менять решенья, соизволил принять в кабинете.

Войдя. Лепарский щелкнул каблуками. Николай смотрел на него пристальным взглядом. Они были похожи. Это не казалось странным. Генералитет, а вслед за ними средние и младшие офицеры, стриглись и одевались под императора. Лепарский был на двадцать лет старше Николая. Он показывал, каким император станет. Император открывал, каким Лепарский был. Оба в форме, оба примерно одного роста, оба с залысинами, соломенными баками и соломенными щетками усов, у обоих узкая талия, мощный торс, крепкая короткая шея, развитые скулы, сжатый волевой рот и голубые глаза. императора – глаза навыкат, водянистые; у генерала – маленькие, провалившиеся, мутно-серые, обесцвеченные. Лицо Лепарского казалось более острым и вытянутым, императора – округлым и мягким. Общее выражение лиц – родственное, дворцовое, ничего не выражающее. Немец и поляк собирались говорить об укреплении российской империи.

– Чем вызвано ваше возвращение, генерал? Я полагал, что вчера мы всё решили и вы на пути в Иркутск? Я остался удовлетворён вашим докладом. Участники декабрьского выступления спокойны и честным трудом искупают вину перед Отечеством и государем, - бесстрастно сказал царь Николай.

– да, государь. так точно. Но новые обстоятельства…- волновался Лепарский.

– Что же случилось? – иронически спросил Николай. Действительно, что могло случиться в великой, крепко стоящей империи, растянувшейся от моря до моря, что подвигло Лепарского просить повторной аудиенции?