– А мне, -сказал Трубецкой, - человеку сугубо практическому, всё-таки нравится вот это у господина Пушкина:

« Если жизнь тебя обманет,

Не печалься , не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья верь, настанет.

Сердце в будущем живёт,

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдёт,

Что пройдёт, то будет мило».

– Простите, господин француз, но вы прочитали моё стихотворение с таким чувством, что не верится, как вы сказали прежде, что терпеть не можете мои стихи?

– Я остаюсь при своём мнении. Процитированное мной стихотворение нравится мне относительно других. Я не терплю в вашем творчестве, господи поэт, воровства европейских сюжетов.

– например?

– Повесть»Дубровский» написана с «Ринальдо Ринальдини», трагедия «Борис Годунов» с шекспировских хроник, «Каменный гость» с « Дон Жуана» Мольера, который взял сюжет у одного из испанцев, а тот - у Лукиана.

– Ваши придирки банальны. В них нет глубины.

– Язык писателя способны оценить его земляки, утренней росой испаряется он при переводе, иностранцы ценят идеи. Мы в Европе…

– А мы, что в Азии?

– Одна моя знакомая полуеврейка-полуцыганка сказала, что Европа едва начинается за Вислой.

– Цыгане лучше знают географию ,чем нации оседлые… Познакомьтесь лучше барон, с сёстрами моей жены.

– Я уже познакомился с Екатериной.

– А эту зовут Александра, - небрежно кивнул Пушкин.

– Наталья Николаевна, ваши сёстры очаровательны.

– Правда?! – ехидно воскликнул Пушкин. – Тогда женитесь на одной из них. Я их никак не могу выдать замуж. Они не так уж стары. Александре тридцать , Кате – двадцать шесть.

Александра и Екатерина покраснели до корней волос. Наталью Николаевну передёрнуло. Оркестр заиграл новый танец. Царь смотрел на Натали. Пушкин бесился, чувствуя взгляд государя на своей жене. Пушкин страшно нервничал. Ему хотелось пригласить на танец свою жену, но он стеснялся привлечения внимания, камер-юнкерства, внешнего уродства, того, что Натали на голову выше его ростом. Государь же тем временем отделился от Александры Фёдоровны и сделал шаг в направлении четы Пушкиных. Пушкин побагровел. Он вздохнул с облегчением, когда безусый юнец ротмистр Ланский, взявшийся, словно с неба, белкой подлетел к Наталье Николаевне: растерявшись, та дала согласие, и они унеслись в вальсе. Государь остановился, вернулся к Александре Фёдоровне и пригласил её. Пушкин удовлетворённо хмыкнул. Желание страшной мести сверкнуло в его глазах, он поклонился Екатерина Гончаровой. Трубецкому стоявшему рядом, выходило пригласить Александру, но посланник Геккерен опередил его, поклонившись Александре первым. Надменное лицо его, обрамлённое остатками рыжей шевелюры, бесцветные пятна глаз, сверкающая лысина, долговязая фигура, золотое шитье мундира посланника выражали снисхождение.

– разрешите вас ангажировать, мадемуазель, - обратился Геккерен к Александре.

– Нет, спасибо.

– Отчего же?

– Вы мне не нравитесь.

– Простите, но мне кажется, вы одиноки. И я одинок. Меня совершенно никто не…

– Лучше быть ни с кем, чем с кем-то… Я хотела бы вальсировать с бароном Дантесом.

Трубецкой, краем уха подслушавший разговор, улыбнулся.

– О! Этот обаятельный молодой человек – мой названный сын. Я обрёл его на дорогах германии. В настоящее время я направил необходимые бумаги в правительство Голландии об узаконении нашего родства.

– Странное родство. Мне казалось, что вы почти ровесники. Впрочем, с сыном танцевать много приятнее, чем с отцом.

Трубецкой поклонился Александре. Скоро он закружился вместе с ней в танце. Трубецкой был высок, худ, и вместе с Александрой они смотрелись как хорошая пара. Геккерен остался один. Вставив в глаз монокль, он наблюдал за танцующими. Через плечо Александр Трубецкой смотрел на движущуюся в паре с ротмистром Ланским Натали. Против воли, как магнитом, его тянуло к этой женщине.

Безусый бесцветный ротмистр боготворил Натали, как кумира. Бледная шея его, бледные щёки, бескровные тонкие губы, похожие на паклю брови, баки и шевелюра, некогда рыжая, теперь, к зиме, палевая, высокая худая стать с руками и ногами палками, узким тазом и торсом, делали его жидкой сумеречной тенью, внезапно явившейся при свете дня. Выражение лица и вся его фигура пели преклонение. Не сразу решился он подойти к первой красавице Санкт-Петербурге, долго ходил кругами рядом, прятался за спины знатных господ и дам, тайно поглядывал желая быть около. Первейшим желанием жизни его стало желание физической близости с ней, хотя любил он её не за тело, тем более не за душу, а всю, как есть. Три года назад, случайно увидев во время венчания Пушкина её в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот в Москве в белой кисее невесты поверх белого шерстяного платья, ангелоподобную, стоявшую перед аналоем со своим каракатицей мужем, стихи которого, как и вообще поэзию, Ланский, не понимал, но горячо любил, он раз и навеки влюбился в неё всем маленьким существом своим. Тогда ему уже было за тридцать, но родители и старшая родня его считали, что не достиг он ещё возраста возмужалости и не позволяли выезжать в свет, пусть и окончил он кадетский корпус и уже не служил. Потому Ланский мог лишь издали и понаслышке наблюдать за первыми шагами в свете обожаемого им творения. Однажды позапрошлой зимой вырвавшись от нянек, он оказался, спрятавши мундир под бобровую доху свою, смешанным с третьесословной публикой, собравшейся у подъезда Зимнего ждать выезда с Масличного бала богатых гостей русского императора. Среди многих вышла из дворца и она. Через армяки и тулупы крестьян, мастеровых и купцов, просовывая голову меж их плечами. Неоднократно вставая на цыпочки, увидел Ланский вдали обоготворяемый им предмет. Бросился он бежать вслед за санями Натали. Натыкаясь на спины глазеющего простонародья, приветствующего выход господ криками восторга перед их дорогими нарядами и благородной осанкой. Не раз тогда Ланский попался под ноги, получил по затылку, ибо не уважают тех, кто не уважается себя сам и юн до седых волос. Работая локтями, чуть не ревя от досады, оказался Ланский совсем рядом с санями несравненной петербургской красавицы. Тогда она была беременна первой беременностью своей. Некоторое неприязненное выражение губ, связанное с тошнотой, пигментные пятна вокруг глаз и на щеках, бледность кожных покровов, округлость талии, отнюдь не портили её, а показывали лишь новое состояние, в котором сей прекрасный цветок мог находиться. Голубое батистовое платье, песцовая шубка на хрупких плечах – такой запомнил её возрастной мальчишка Ланский, толкаясь среди мещанских и купеческих поддёв, бегая за пушкинскими санями до самой Мойки. Вот сани остановились. Чудовище –поэт, с кривыми ногами и смуглым лицом эфиопа, одетый в гигантскую для его роста, безобразно сшитую медвежью шубу, взял за тонкую кисть аленький цветочек отроческой мечты Ланского т ввёл под воды своей берлоги. В окнах вспыхнул свет, задвигались тени, различались фигуры мужчин и женщин, то были сёстры Натали и её слуги. Она сама не появлялась. Он стоял до утра. Когда стало светать, Ланский побрёл домой по скользкой мартовской дороге. Дома его ждала родительская взбучка. Тридцатидвухлетний ротмистр рыдал как четырнадцатилетнее дитя.

И после того Ланский несколько раз видел Натали. Красота её после первых родов расцвела ещё больше. Из рядов первых красавиц она перешла в разряд несравненной. Только о ней и императрице говорили последнее время. О ней, потому что она была красивее всех, об императрице, потому что она держала руку государя. Но сердце императора уже отворачивалось от стареющей законной супруги своей. Скоро объявили мужа Натали. Поэта Пушкина, камер-юнкером с тем, чтобы она как его жена могла и обязана была присутствовать на всех балах, где бывал император.