В случае Булата Окуджавы все дело в том, что голос и интонация певца, авторская манера воспроизведения его песен – все это является как бы живой плотью произведения, его телом. И оторвать песню Булата от его голоса, от его индивидуальной, только ему одному присущей интонации – это все равно, что пытаться извлечь душу из тела.

Песни Булата, оторванные от его голоса, теряют неизмеримо больше, чем песни – хоть того же Галича.

Это связано с коренной особенностью его поэтики.

Галич гораздо в большей степени мастеровит. Тексты его песен гораздо искуснее текстов Булата. Не в том смысле, что в них больше искусства, а в том, что они – техничнее. Уровень стихотворной, версификационной, да и чисто словесной техники у Галича высок необычайно:

Поясок ей подарил поролоновый,

И в палату с ней ходил Грановитую.

А жена моя, товарищ Парамонова.

В это время находилась за границею…

…Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю,

Говорю, что все во мне переломано.

Не серчай, что я гулял с этой падлою.

Ты прости меня, товарищ Парамонова!

Помимо поразительной словесной точности, психилогической и социальной подлинности этих речевых характеристик, какие точные, глубокие и, вместе с тем, не банальные, изысканные рифмы: «Грановитую – за границею», «поролоновый – Парамонова», «падаю – падлою».

У Булата вы ничего подобного не найдете.

Он берет не техникой, а – душой.

У него сама душа поет.

Это проявляется, между прочим, и в том, что он не боится быть и патетичным, и выспренним. И даже банальным

Он, кстати, единственный из всех своих собратьев, не скрывает – и не стыдится – своего родства с Вертинским.

Помните – у Вертинского:

Как поет в хрусталях электричество,

Я влюблен в вашу тонкую бровь.

Вы танцуете, ваше величество!

Королева любовь.

А вот – у Булата:

Тьмою здесь все занавешено

И тишина, как на дне.

Ваше величество, Женщина,

Да неужели – ко мне?

О, ваш визит, как пожарище!

Дымно, и трудно дышать.

Ну, проходите, пожалуйста,

Что ж на пороге стоять.

Кто вы такая? Откуда вы?

Ах, я смешной человек!

Просто вы дверь перепутали,

Улицу, город и век.

Не только по этому его стихотворению судя, но и по многим другим – он и сам тоже перепутал «улицу, город и век». Кто еще – кроме него – из поэтов XX века осмелился бы вот так просто и естественно воскликнуть: «О!» Или: «Ах!» Разве только Есенин. И, как у одного только Есенина, у него тоже все эти «О!» и «Ах!» почему-то не кажутся искусственными, выспренними, стилизованными, ненатуральными. В его устах эти давно уже вышедшие из употребления, старомодные восклицания звучат органично, естественно. Потому что, как прекрасно он сам сказал однажды:

Каждый пишет, как он слышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить…

Так природа захотела.

Почему?

Не наше дело.

Для чего?

Не нам судить.

Естественно, легко и просто – как дыхание – вылились и отлились в этих немногих словах два – главных – закона художественного творчества. Первый: «Как он дышит, так и пишет». И второй: «Не стараясь угодить».

Менее всего, я думаю, имеется тут в виду, что поэт (художник) не должен стараться угодить начальству. Угождать властям – это уж самое последнее, самое постыдное дело. («Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу…») Не стараясь угодить – это значит не заискивать ни перед модой, ни перед читателем – не идти на поводу у чьих бы то ни было – пусть даже самых изысканных, самых «передовых» – художественных заветов и вкусов. Быть верным только себе. Своему дару. Органически присущей каждому истинному художнику потребности выражать себя, изливать душу свою – «в заветной лире»: