Шрифт:
Но тут вдруг вспомнилось.
Сидел я как-то у Корнея Ивановича Чуковского на балконе его переделкинской дачи. Разговаривали. Точнее: К.И. говорил, а я больше слушал. И почему-то – сейчас уже не вспомню, почему, – речь зашла об Алексее Константиновиче Толстом. О том, какой это был блистательный сатирический поэт. Я искренно, от души поддакивал Корнею Ивановичу: меня тоже всегда восхищали и «История государства Российского», и «Сон Попова». Но мне показалось, что, расточая свои восторги любимому нами обоими поэту, К.И. как-то уж очень подчеркнуто нажал на слово «сатирический». И я сказал:
– Разве только сатирический? Ведь и лирический поэт он тоже замечательный!
– Да? – словно сомневаясь, спросил Корней Иванович.
– Ну как же! – удивился я. – «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты, тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты…»
И тут К.И. вдруг сморщился, как будто я заставил его съесть какой-то не совсем доброкачественный продукт.
– Тайна, – саркастически произнес он. – Ну какая у нее могла быть тайна!.. Разве подвязка какая-нибудь расстегнулась…
Отчасти эта его реакция была, наверно, связана с тем, что он не симпатизировал той женщине, которую Алексей Константинович встретил средь шумного бала и которой посвятил эти свои стихи. Знал, видать, про нее что-то нехорошее… Но, как я сейчас думаю, было тут и что-то другое. Само это слово – «тайна» – было, наверно, овеяно для него густым ароматом пошлости.
На эту мысль меня навели наши постструктуралисты, у которых, о ком бы и о чем бы ни шла речь, что ни слово, то – тайна. А если не тайна, то – загадка. А если не загадка, то – шифрограмма , или криптограмма , или код , к которым надобно подобрать ключ.
Об этом нам сразу возвещают заголовки их книг. А если в заглавии книги этого нет, так непременно встретится в названиях глав или вошедших в книгу статей.
Вот наугад несколько примеров. Поверьте, что поисками их я себя не затруднял:
«Тайнопись бессмыслиц в поэзии Пушкина» [13] .
«Таинственное сообщение», «К тайне – через тень» [14] . «Приобщение к таинству» [15] .
«Загадки криминально-идеологического контекста и культурный смысл. Опыт расшифровки сказки Корнея Чуковского о Мухе» [16] .
«Криптограмма: шифр или код?», «Система ключей в романе» [17] .
«Ключи к «Лолите» [18] .
Все названные здесь работы были мне знакомы, и цену им я хорошо знал. Неудивительно поэтому, что, прочитав на обложке книги Игоря П. Смирнова эти слова: «Роман тайн – «Доктор Живаго», я сразу настроился на иронический лад: ну какие там могут быть тайны? Да нету там никаких тайн!
Но тут же устыдился. Нет, надо все-таки прочесть. Чем черт не шутит! Может быть, взломав «запертую» в романе информацию, автор книги и в самом деле откроет мне какие-то неведомые мне тайны, скрывающиеся в неведомых, недоступных мне глубинах пастернаковского текста.
Увы, увы… Этим моим надеждам не суждено было сбыться.
Впрочем, судите сами:
...
Комаровский кажется заимствованием из «Фауста» Гете. Обращает на себя внимание, однако, то обстоятельство, что Фаустов пудель превращен у Пастернака в бульдога и что Сатаниди, всегдашний спутник Комаровского, недвусмысленный аналог Мефистофеля, назван по имени – Константином. За легко разгадываемым шифром, отсылающим нас к Гете, расположен еще какой-то шифр, не позволяющий нам довольствоваться при интерпретации фигуры Комаровского лишь сопоставлением «Доктора Живаго» и «Фауста». В криптографии шифр под шифром называется каскадным.
ЧТО же, – вернее, КТО же скрывается под этим глубоко спрятанным «каскадным» шифром? Кто же был истинным прототипом одного из самых значимых персонажей пастернаковского «Доктора Живаго» – Виктора Ипполитовича Комаровского? Как бы вы думали, – кто?
Тут у меня чуть было не вырвалось: «В жизни не угадаете!» Но поскольку я уже предупредил, что ход мысли у автора этой книги совершенно тот же, что у автора «альтернативного прочтения» романа Булгакова, угадать все-таки можно.
Нет, нет, все-таки не Горький. Но – близко. Как говорят в известной игре, – тепло, тепло, совсем тепло, горячо!
Ну, ладно. Не буду вас томить. Тем более что и автор открывает нам эту тайну сразу, еще до того как приступает к доказательствам. Открывает самим названием посвященной Комаровскому главы: «Комаровский = Маяковский». Да, да, именно так. Не тире стоит у него между этими двумя фамилиями, а – знак равенства.
Вся штука тут, оказывается, в бульдоге, которым у Пастернака обернулся Мефистофелев пудель:
...
Название метаморфозы мотивов Гете станет прозрачным, если учесть, что в конце 20-х гг. Маяковский и Брики завели себе французского бульдога по кличке «Булька» [19] .