Поэма

ПРОЛОГ

Я не то чтобы п р о с т о х у д о ж н и к —

я с о в с е м не из п р и з н а н н ы х р о з.

Я с и б и р с к и х д о р о г п о д о р о ж н и к,

р а с п р я м л я в ш и й с я п о с л е к о л е с.

И телеги по м н е к о л е с и л и,

и м а ш и н ы, и т а н к и п о л з л и.

Я, х р у с т я, п р о р а с т а л из Р о с с и и —»

и з г о р ч а й ш е- с л а д ч а й ш е й з е м л и.

В р о д е буйного чертополоха

я от пыли с е б я не с п а с а л .

Т в о ю кровь,- твои с л е з ы, э п о х а,

Я в д в у ж и л ь н ы е с т е б л и в с о с а л.

334

ПРОСЕКА

Поэма

4

ПРОЛОГ

Я не то чтобы просто художник —

я совсем не из признанных роз.

Я сибирских дорог подорожник,

распрямлявшийся после колес.

И телеги по мне колесили,

и машины, и танки ползли.

Я, хрустя, прорастал из России —

из горчайше-сладчайшей земли.

Вроде буйного чертополоха

я от пыли себя не спасал.

Твою кровь, твои слезы, эпоха,

Я в двужильные стебли всосал.

334

Я асфальт рассекал и не каюсь,

что своей прямоте вопреки

изворачивался, натыкаясь

на асфальтовые катки.

Как за веру, кривыми ростками

я держался за землю свою.

Пробивал я лежачие камни,

и еще попадутся — пробью.

Мои стебли — они жестковаты,

и к букетам они не идут.

Подорожник кладут не в салаты —

подорожник на раны кладут.

1

Я — на пароме,

как на пороге

другого берега реки,

и тихо, пленно

глядят на Лену

с парома грязные грузовики.

Шофер читает,

что там в Китае.

Щебечут бамовки в семнадцать лет —

то о лебедках,

то о колготках,

которых д а ж е на БАМе нет.

И экскаватор,

н е в и н о в а т ы й,

что, кем-то брошенный, по грудь з а в я з,

в реке ржавеет

и так жалеет

японцев, делавших его для нас.

Лесоповальщик,

присев на ящик,

с усмешкой цедит из-под усищ:

«Народ — с размахом!

Всех побивахом!

Что стоит в реку швырнуть сто тыщ!

Сто — в инвалюте!

335

Какие люди

в стране, в Советской, товарищ, есть!

Машина канет

лежачим камнем...

К а к эти камни в стране учесть?!»

Грозя растяпам,

он мокрым трапом

идет, нагнулся — его рука

у сапожища

чего-то ищет:

достал трепещущего малька.

«Ишь, заполошный,

юнец оплошный...»

И бросил в Лену:

«Живи! Плыви!»

И спрыгнул с трапа,

увидев трактор:

«А ну-ка, парень, останови!»

В кабине парень

глазищи пялит:

«Ты что, начальник?»—

«Всех тракторов!

Пока не поздно,

спасем японца.

Зацепим тросом — и будь здоров!»

Кляня погоду,

он лезет в воду,

у ж е три трактора мобилизнув,

и, полуголый, орет, веселый,

в трусах, в ушанке, зол, белозуб.

Троса — на месте.

Он — в рыжем тесте.

К а к будто ястребы, матюги

над ним летают, и дождь глотают

его оставленные сапоги.

И экскаватор чуть косовато,

но проволакивается сквозь грязь.

Грязищей сытый,

кричит спаситель:

«А ну, утопленничек, вылазь!»

Лесоповальщик, слегка бахвальщик,

так победительно глядит на всех

336

и ошаленно ныряет в Лену:

«Теперь и выкупаться не грех!»

Н а д пенной Леной, над всей Вселенной

он улыбается чертям назло,

и трактористы

смеются: «Ишь ты!

С таким начальником нам повезло!»

В такой породе, в таком народе

и я начальника себе нашел.

В нем нету спеси.

Он любит песни —

он весь из песен произошел.

Они раздольны.

Они разбойны,