лишь тот, кто духовно родился в ней,

Я видел немало трусливого, злого,

но верю не злу, а людскому добру,

Я этой стране отдаю мое слово,

за эту страну я без слова умру.

7

...Я в Лондон попал из сибирской распутицы.

Внушаю издателю так и сяк:

«Рекомендую книгу Распутина.

Такой талантище. Наш, сибиряк...»

Спросил издатель, кончиком пальца

в коктейле помешивая лед:

«Распутин — он что — не родственник старца?

Жаль... Без паблисити — не пойдет».

Глаза у издателя сонными были.

Очки лишь на миг любопытство з а ж г л о:

«Вы упомянули, что он — в Сибири,

Простите нескромный вопрос —

а за что?» —·

«Да он там родился...»—·

усмешки не пряча,

я стиснул коктейль недопитый в руке.

Передо мной был камень лежачий

в замшелом замшевом пиджаке.

Вы в нашем споре давно проспорили,

стараясь не видеть со стороны,

как выворачивает бульдозер истории

лежачий камень «холодной войны».

Вы за Россию «переживаете остро»,

а в то же время, как ни крути,

лежачим камнем трагедия Ольстера

сейчас у Британии на груди.

Вы нас учили свободе, учили,

но вот вам урок, неопровержим:

на горле моих товарищей в Чили —

лежачим камнем

фашистский режим.

Об этом заботьтесь,

и, кстати, о вечности

343

и о невечном шаре земном.

А наши лежачие камни отечественные—·

наша забота.Мы их сковырнем.

8

...В тайге над Кунермой —

лежачие ржавые камни,

и скулы Кондрашина ходят,

бугрясь ж е л в а к а м и.

Он дюжину бревен

з а ц а п а л удавкою троса,

и трос надрывается,

трос угрожающе трется,

и знает Кондрашин,

что нет запасного, к несчастью:

в лежачие камни уперлись —

ни с места! — запчасти,

машины, продукты,

ушанки, горючее, спички, стихи...

На стольких столах не сукно, а болотные мхи,

Все надо опять выбивать

и стучать кулаками.

У стольких еще не мозги —

а лежачие камни.

Но крепче камней лежачих

рабочая крупная кость,

Сильнее болот стоячих

веселая русская злость.

Пусть в грохоте, скрежете, дыме

рабочие все повторят

свое могучее имя —

слово «Пролетариат».

И эхом этого слова

все камни лежачие враз

из нашего шара земного

ты вырвешь, рабочий класс.

...Кондрашин в ботфортах резиновых

ливень с ладони пьет,

неостановим, как Россия,

как прадед — великий Петр.

350

'

II трос трещит от движения,

Россию таща напролом,

как будто бы жила двужильная,

одолженная Петром.

Бульдозер хрипит, ободранный,

проходит за яром яр,

в кустарник врубаясь, как в бороды

'I еж а чих камней — бояр,

удавкой валун корявый

выдергивая из мхов,

как гатчинского капрала,

забравшегося в альков.

Кондрашин помнит кишками,

как Разин, зубами скрипя,

швырнул нарумяненный камень

со струга, с друзей и себя.

И помнит, как делался прежде,

ладонью з а ж а т в тиски,

оружием Красной Пресни

лежачий булыжник Москвы.

И помнит он позвонками тот день, когда наконец,

как будто лежачий камень,

затрясся Зимний дворец.

Коидрашинский трос напрягся,

но в нем в одно сплетены

кудели крестьянской пряжи

с прядями седины.

В нем пушкинских терниев лавры

и р ж а в ь декабристских оков,,

матросские ленточки славы —

с лямками бурлаков.

Как вы его ни тяните,

не разрывается трос.

В нем красного знамени нити

и нити крови и слез.

Крепок наш трос неказистый.

Внутри его навсегда

сжаты зубами связистов

наших фронтов провода.

Парень смоленский курносый,

забыв невеликий свой рост,

по этому самому тросу