менее, Пушкин с первого раза начал говорить и досадно и доткливо 5).

«Великий государь изволит гневаться на вас, поляков, за нарушение крестного

целования. При вечных н доконченных гранатах мирных постановлено было, чтобы

титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы

этого не соблюдаете. Его царское величество требует, чтобы все, которые написаны в

этой росписи, которую мы предлагаем вам, были подвергнуты за большие вины казни,

а за малыя— наказанию».

Паны после многих отговорок отвечали, что виновные будут наказаны на первом

сейме, по конституции 1637 года, при тех послах, которых царь пришлет с прописными

гранатами.

Разумеется, такое обещание не было искренним; власть короля и сената не столько

была сильна, чтоб иметь возможность наказать Иеремию Вишневецкого, которому

шляхтичи оказывали уважение более, чем самому королю. Поляки хотели отделаться

как-нибудь от войны, пока Речь-Посполитая соберется с силами; но они не предвидели,

что, давая обещания, которых не могли исполнить, сами подавали вперед на себя повод

к нападению.

После этого притязания Пушкин объявил другое. Дело шло об оскорбительных

сочинениях.

«Его царское величество, —говорил он,—требует, чтобы все бесч естные книги

были собраны и сожжены в присутствии послов, чтобы не только сла-

1)

Jak. Micbal., 533.

2)

Histor. ab. exc. Wlad. IY, 58.

3)

Annal. Polon. Clim., I, 182.

4)

Histor. ab. exc. Wlad. IV, 58.

5)

Поли. собр. зак., I, 240.

358

гатсли их, но и содержатели типографий, где они были печатаны, наборщики и

печаталыдики, а также и владельцы маетностей, где находились типографии, были

казнены смертью».

Замечательно, что в числе этих виновных против царской чести оказывался и

Иеремия Вишневецкий.

«Из ваших требований,—отвечали огорченные сенаторы,—видим, что его царское

величество ищет предлога к войне. Несколько строк, в которых погрешили литераторы,

еще не дают повода к разрыву мира. В такомслучае и мы можем жаловаться на

московских летописцев, которые в своих писаниях умаляют честь польского народа.

Стоит ли какое-нибудь оскорбительное слово, написанное по легкомысленности, или

ошибка в титуле, происшедшая, быть может, от случайного недостатка чернил, стоит

ли все это тогй, чтоб проливать человеческую кровь?»

«Как!—возражал посланник:—возможно ли, чтоб парь терпел уменьшение своей

чести, когда Господь Бог возвеличил его перед всеми владыками и монархами

земными? Такия укоризны не только помазаннику Божию, но даже и простому

человеку терпеть не пристало, а у вас за то, по конституции 1687 года, положена казнь,

латинским языком называемая йенам пердуеллионис, почему государь царь и требует,

чтобы оскорбители его были наказаны. Это оскорбление делает нам «большую

кручину», поэтому мы не хотим вступать с вами в дальнейшие переговоры, пока король

не удовлетворит насъ».

Паны оставили конференцию и отправились с вопросом к королю. «Болело, говорит

польский летописец, сердце короля, но делать было нечего. Речь-Посполитая не

залечила еще корсунских и Зборовских ран; Русь готова была от неё оторваться

совершенно; финансы были истощены; войско в беспорядке; жолнеры не хотели

служить, потому что им платили, как выражались они, вместо наличной монеты,

клочками бумаг и росписками на получение жалованья. Трудно было ввязаться в войну

с Россиею. Король попробовал еще одно средство смягчить требования пословъ».

С кротким видом Радзивилл явился к русским.

«Его величество король,—говорил он,—почитает честь и достоинство царя столько

же, сколько и свое собственное. Всякое оскорбление, нанесенное его царскому

величеству, любезному его брату, он принимает также и на себя. Разбирательство

бесч естных книг и преследование их сочинителей не только не произведет

уменьшения, но прибавит оскорбления его царскому величеству. Поэтому король, щадя

и соболезнуя о чести любезного брата своего, его царского величества, просит вас,