— Ваше имя?

— Марлоу.

— Марлоу. Что-нибудь выпьете, пока будете ждать?

— Сухой мартини пойдет.

— Мартини. Очень, очень сухой.

— О'кей.

— Вы его будете есть ложкой или ножом и вилкой?

— Нарежьте соломкой, — сказал я. — Я просто погрызу.

— Собирая тебя в школу, сынок, положить ли тебе в портфельчик оливку?

— Можете влепить мне ею в нос, если вам от этого станет легче.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он. — Сухой мартини.

Он пошел было прочь, но обернулся, наклонился ко мне над стойкой и сказал:

— Я перепутал заказ. И джентльмен сообщил мне об этом.

— Я слышал.

— Он сообщил мне об этом, как сообщают о подобных вещах джентльмены. Крупные тузы любят указывать на ваши мелкие оплошности. И вы его слышали.

— Да, — согласился я, прикидывая, сколько это может продолжаться.

— Он заставил себя слышать, этот джентльмен. И я подошел сюда и практически оскорбил вас.

— Я догадался.

Он поднял вверх палец и задумчиво посмотрел на него.

— Вот так просто, — сказал он. — Совершенно не знакомого мне человека.

— Это все мои большие карие глаза, — сказал я. — У них очень кроткое выражение.

— Спасибо, приятель, — и он спокойно отошел.

Я увидел, как он говорит по телефону у другого конца стойки. Потом увидел, как он трясет шейкер. Когда он принес мне мартини, он снова был в полном порядке.

Я взял стакан, уселся за маленький столик у стены и закурил. Прошло пять минут. Я не заметил, как сменился темп льющейся сверху музыки. Теперь пела девушка. У нее было Богатое, глубокое — до самых пяток — контральто, очень приятное на слух. Она пела «Темные глазки», и оркестр как будто засыпал за ее спиной.

Когда она кончила петь, раздался взрыв аплодисментов и свист.

— Линда Конкист вернулась в оркестр, — сказал своей спутнице мужчина за соседним столиком. — Я слышал, она вышла замуж за какого-то Богача из Пасадены, но у них что-то не заладилось.

— Чудный голос, — сказала женщина. — Для эстрадной певицы.

Я начал было подниматься, но тут на столик упала тень — рядом стоял человек.

Он был ростом с высокую-высокую виселицу, человек с корявым лицом и безжизненным правым глазом с мутным зрачком — похоже, совершенно слепым. Для того чтобы положить ладонь на спинку стоящего напротив меня стула, ему пришлось наклониться. Он стоял, ничего не говоря, и оценивающе разглядывал меня; а я сидел, дотягивая мартини, и слушал следующую песню, которую пело контральто. Видимо, здешние завсегдатаи любили старомодную сентиментальную музыку. Может быть, все они просто устали до смерти, стараясь опередить время в гонке на работе.

— Я Пру, — жестким шепотом сказал человек.

— Я догадался. Вы хотите поговорить со мной, а я хочу поговорить с вами и девушкой, которая сейчас поет.

— Пойдем.

В глубине бара была дверь. Пру отпер ее, придержал, пропуская меня, и мы стали подниматься по устланной ковром лестнице, ведущей налево. Длинный прямой коридор с несколькими закрытыми дверями. Пру постучал в дверь в самом конце коридора, открыл ее и посторонился, пропуская меня.

За ней находилось что-то вроде небольшого уютного офиса. В углу у французских окон был встроен обитый тканью диванчик. Мужчина в белом смокинге стоял спиной к комнате, глядя в окно. В комнате находился большой черный сейф с хромированной отделкой, несколько шкафов для хранения документов, большой глобус на подставке, крохотный, встроенный в стену бар и обычный для офиса громоздкий стол с обычным кожаным креслом с высокой спинкой.

Все приборы на письменном столе были выполнены из меди и в одном стиле — медная лампа, подставка для ручек и стаканчик для карандашей, пепельница из стекла и меди с медным слоником на краю, медный нож для разрезания бумаги, медный термос на медном подносе и медные уголки у бумагодержателя. Над медной вазой вились побеги душистого горошка — почти медного цвета. Кругом сплошная медь.

Мужчина у окна обернулся, и стало видно, что ему около пятидесяти, что у него пепельно-серые волосы — и в большом количестве — и тяжелое красивое лицо, ничем, впрочем, не примечательное — разве что коротким сморщенным шрамом на левой щеке, производившим впечатление, скорей, глубокой ямочки. Ямочку я помнил. Если бы не она, этого человека я бы забыл. Я помнил, что очень давно, по меньшей мере, лет десять назад, видел его в фильмах. Я не помнил, что это были за фильмы, или о чем они были, или что он в них делал, но помнил тяжелое красивое лицо с маленьким шрамом. Волосы у него тогда еще были темными.

Он прошел к столу, опустился в кресло, взял нож для разрезания бумаги и потыкал острием в подушечку большого пальца. Затем бесстрастно посмотрел на меня.

— Вы Марлоу?

Я кивнул.

— Садитесь.

Я сел. Эдди Пру уселся на стул у стены и стал раскачиваться на его задних ножках.

— Я не люблю ищеек, — сообщил Морни.

Я пожал плечами.

— Я не люблю их по многим причинам, — продолжал он. — Не люблю в любом случае и в любое время. Не люблю, когда они беспокоят моих друзей. Не люблю, когда они врываются к моей жене.

Я промолчал.

— Я не люблю, когда они допрашивают моего шофера или грубят моим гостям.

Я промолчал.

— Короче, — заключил он, — я их не люблю.

— До меня начинает доходить ваша мысль, — сказал я.

Он вспыхнул, и его глаза засверкали.

— Но с другой стороны, — сказал он, — вы можете оказаться мне полезным. Я могу хорошо заплатить вам за некоторые услуги. Пожалуй, это интересная мысль. Я могу хорошо заплатить вам за то, чтобы вы не совали нос не в свои дела.