Он остановился рядом и сказал как-то тихо и застенчиво:

— Вы, наверное, думаете, что я страшный подлец.

— Из-за вашей истории с дублоном?

— Да.

— Эта история нисколько не повлияла на мое суждение о вас.

— Значит…

— Что вы хотите услышать от меня?

Он заискивающе пожал плечами. Его дурацкие рыжие усики просто сияли на солнце.

— Наверное, мне просто нравится всем нравиться.

— Виноват, мистер Мердок. Мне очень нравится ваша преданность жене. Вы это хотели услышать?

— О, вы полагаете, я лгал? Вы думаете, я рассказывал все это только для того, чтобы защитить ее?

— Я нахожу это возможным.

— Понимаю, — он вставил сигарету в длинный черный мундштук, который извлек из-за щегольского платка. — Значит… я могу понимать это как то, что я вам совсем не нравлюсь. — За зелеными стеклами очков было заметно смутное движение его зрачков — словно движение рыб в глубине пруда.

— Глупый разговор, — сказал я. — И чертовски бесполезный. Для нас обоих.

Он поднес спичку к сигарете и затянулся.

— Я понимаю, — сказал он. — Извините, я был настолько невежлив, что начал его.

Он повернулся на пятках и направился к машине. Я стоял неподвижно и наблюдал, как он отъезжает. Потом я пошел вдоль стены и на прощание потрепал по голове маленького нарисованного негритенка.

— Сынок, — сказал я ему, — ты единственный в этом доме, кто еще не спятил.

Следователь лейтенант Джесси Бриз высоко поднял руки, потянулся, зевнул и сказал:

— Ну что, припоздал на пару часиков, а?

— Да, — ответил я. — Но я просил передать вам, что задержусь. Мне нужно было сходить к зубному врачу.

— Садись.

Его заваленный хламом стол стоял в углу наискосок. Слева от Бриза находилось высокое окно без занавесок, а справа — пришпиленный к стене большой календарь. Дни, канувшие в небытие, были старательно зачеркнуты мягким черным карандашом, очевидно для того, чтобы Бриз, взглянув на календарь, всегда мог точно знать, какое сегодня число.

Спрэнглер сидел в стороне за столом значительно меньших размеров и значительно более аккуратном. На столе лежал зеленый регистрационный журнал, ониксовая подставка для ручек, настольный календарь и морская раковина, полная спичек, пепла и окурков. Спрэнглер швырял стальные перышки в прислоненное к противоположной стене войлочное сиденье от стула, беря их по одному из пригоршни, — настоящий мексиканский метатель ножей у мишени. Перышки втыкаться не хотели.

В комнате стоял какой-то нежилой, не то что бы затхлый, не то что бы свежий, но какой-то не человеческий запах — как правило, свойственный подобным помещениям. Дайте полицейскому управлению совершенно новое здание — и через три месяца оно насквозь будет пропитано этим запахом. В этом есть что-то символическое.

Один нью-йоркский репортер написал однажды, что, проезжая за зеленые огни полицейского участка, словно выезжаешь из этого мира в другой, находящийся по ту сторону закона.

Я сел. Бриз достал из кармана сигарету в целлофановой обертке и начал исполнять заведенный ритуал — жест за жестом, неизменно и педантично. Наконец он затянулся, помахал спичкой, аккуратно положил ее в черную пепельницу и сказал:

— Эй, Спрэнглер!

Спрэнглер повернул голову к Бризу, и Бриз повернул голову к Спрэнглеру. Они ухмыльнулись друг другу. Бриз указал на меня сигарой:

— Смотри, как он потеет.

Спрэнглер должен был развернуться всем телом в мою сторону, чтобы увидеть, как я потею. Если, конечно, я потел. Не могу сказать.

— Вы, ребята, остроумны, как пара стоптанных сандалий. Как это у вас, черт возьми, получается? — восхитился я.

— Кончай острить, — сказал Бриз. — Что, хлопотное было утречко?

— Точно.

Он все еще ухмылялся. И Спрэнглер все еще ухмылялся. И что бы там Бриз ни катал языком во рту — он явно не торопился это глотать.

Наконец он откашлялся, придал веснушчатому лицу серьезное выражение, чуть отвернулся в сторону, чтобы не смотреть на меня в упор, но все-таки видеть боковым зрением, и сказал отсутствующим голосом:

— Хенч признался.

Спрэнглер резко развернулся, чтобы увидеть мою реакцию. Он подался вперед, чуть не упав со стула, и губы его приоткрылись в почти что неприличной экстатической улыбочке.

— Чем это вы на него воздействовали? — поинтересовался я. — Киркомотыгой?

Оба молчали, пожирая меня глазами.