— А если танки пойдут? — спросил Шмелев, в душе, однако, уже радуясь предприимчивости солдата.

— Танка, когда она одна, — заговорил Нефед, — то страха не возымеет, потому как бандура гремит, а вслепую.

— цто ж, — сказал Шмелев, — надо попробовать.

Если даже из этой затеи ничего серьезного не выйдет и немецкая пехота сумеет пройти, она все равно психически будет подавлена.

Капитан Костров выделил в помощь Нефеду связиста Нечаева. Они сразу же начали готовить пакли, навертывая их на камни, чтобы было удобнее дальше бросать. Нефед пожалел, что нет керосинчику, так бы сильнее горела пакля, и тогда это будут настоящие каменные «огнеметы»!

— Пусть сбегает товарищ в землянку, бутыль с бензином возьмет. Под столом, — сказал Шмелев, и Нечаев, к кому были обращены эти слова, тотчас побежал.

Командир дивизии вместе с капитаном Костровым пошли осматривать позиции. А Демин подсел к пожилому Нефеду, предложил ему папироску, — тот отказался, ссылаясь на то, что от перемены табака бывает сильный кашель, и закурил свой привычный, хотя и злющий самосад.

— Женат? — желая все–таки вызвать его на откровение, спросил Демин.

— Самой собой.

— Тоскуешь? Небось домой охота, под бочок?..

— Само собой, — заулыбался Нефед, — Но бывает и хуже.

— Что хуже?

Нефед прищурился и несдержанно заговорил:

— В чем хуже, интересует? Живет–прозябает в нашей деревне Тимошка, человек работящий, но с изъяной… Какой? Вот послухайте. Женился он перед самой войной. Бабу себе отхватил норовистую. Одним словом, пожар незатушливый. И вот оставляет он ее, а сам на войну. А весною нынешнего года, перед тем как мне призваться, возвернулся. По случаю ранения…

— И застает жену?.. — перебил Демин, ухмыляясь.

— Не-е… — протянул Нефед, — Возвернулся он, молодайка к нему на шею, рыдает не то с горя, не то с радости. Ну, понятно, стол накрыла, моченую капусту из погреба, сало нашлось… Позвали гостей. Кутили до полуночи. Кое–как выпроводили гостей. Погасили лампу. Она прыг в теплую кровать и ждет… Это мне потом сам Тимошка каялся… А он, Тимошка–то, постой, говорит, в хлев схожу, корове корм задам. Долго возился в сенцах, спотыкался в потемках, гремел ведрами да ухватами. Тянул время, — Нефед оглянулся, двое солдат остановились будто ненароком, сзади. Потом Нефед, видя, что полковник нетерпеливо заерзал, поглядывая на степь, успокоил: — Ничего, обойдется. Полезут через лощину, все там и сгинут. Нам не привыкать… Так, значит, выждал Тимошка. Жена, подурневшая от выпивки, заснула как убитая. На другой вечер история повторилась. Она манит в кровать, а Тимошка ходит по двору как неприкаянный. Выбежала к нему в подставке, то есть в ночной рубашке: «Да что с тобой, какая тебя приворожила?» В первую–то ночь лаской хотела взять, а тут попрекать зачала. Ан не вышло… На третий день кричит на него, кулаками готова в морду дать: «Изверг! Паразит ты паршивый! Всю душу из меня вымотал. Убирайся вон!» Его, понятно, взорвало: «Во–первых, — говорит, — эта изба досталась мне от родичей. А во–вторых… Была бы какая–нибудь полячка страстная, а то на севере родилась, в холодах выросла, а горишь, как тайга, и не зальешь!» Ну, тут она совсем вскипела: «Ах, так, говоришь, полячка страстная тебе люба. Ну, погоди, я тебе еще не такие рога наставлю!» Недели через две подбоченилась к кривому соседу–шорнику… Волочится домой опосля, глаза стыдливо опустила. Страшно боялась, что муж побьет и выгонит из дому. А муж, поверите, никакой сердитости не проявляет…

— Дурак набитый! — ревниво перебил солдат сзади.

— Погоди, — махнул рукой Нефед. — В общем, даже словом срамным не ругнул. Завел раз еоседа–шорника на базаре в ларек, напоил и сам — до чертиков в глазах. Ну, и бахнул: «У меня, говорит, того… Эти самые, которые на пасху катают, перебиты… Не дают ублажения женщине. Ты уж уважь, чтоб, значит, она от меня не бежала. Без жены, что без рук. Тихонько так ублажай ее в охотку». Известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — договорил Нефед и занялся своими каменными «огнеметами», так как в это время пришел с бутылью Нечаев.

Скоро им удалось поджечь степь в разных местах перед передним краем, трава тут была помятая, чахлая, высушенная за лето солнцем, она горела буйно, давая много дыма. Но когда бойцы стали ползком перебираться в лощину, чтобы поджечь и ее, начался обычный перед атакой шквальный минометный обстрел.

Шмелев подумал, что вот–вот немцы пойдут в атаку и его место там, на командном пункте, откуда удобнее руководить боем. Он покусал губы, раздумчиво помедт лив, и сказал Кострову, что он, комдив, сам будет упоавлять огнем дивизиона…

Потом Шмелев кивнул Демину:

— Пойдемте.

— Побуду, — неожиданно заявил Демин.

— Гость… Отвечать за вас… — намекнул Шмелев.

— Ничего, сам за себя отвечу, — возразил Демин и, чувствуя, что сказал грубовато, добавил смягченным голосом: — Идите, пожалуйста, вы там нужнее. А я хочу сам пережить… опыт. Не из особого теста, такой же…

Он посмотрел на солдат, притихших с посунутыми головами в траншее.

Шмелев молча кивнул и по пути зашел в землянку проведать контуженного комиссара.

Гребенников, лежавший в полузабытьи, открыл глаза. В них стояла горькая обида.

— Как себя чувствуешь, Иван Мартынович? — спросил Шмелев.

Гребенников не ответил, он только спросил:

— Идут?

Немигающие глаза его налились свинцовой тяжестью.

— Я сейчас все–таки отправлю тебя. Пусть подлатают в медсанбате.

— Нет… — выговорил Гребенников. И, через силу поднявшись, попросил у хлопочущего возле него санитара воды. Крупными глотками отпил из фляги и повторил: — Нет!