Приехали — значит, ждет вас жарко натопленное и прибранное жилье с топорщащимися свежими простынями и взбитыми до потолка подушками. Но сначала нужно раздеться, подставить руки и лицо под ковш с холодной водой (воды не жалеют!), затем перед зеркалом на комоде или в переднем углу причесать волосы, а потом уже можно сесть и осмотреться, что за убранство в избе и хорошо ли живут?.. А с загнетки — при достатной или сносной жизни — уже тянет пахучий запах горячих блинов…

Приехали — стало быть, уже не в гостях, потому что и обычай всякий раз напоминает чувствовать себя как дома. Правда, хочешь не хочешь, а в гостях еще придется побывать, и опять поочередно: у тетушек и крестной, у двоюродных, троюродных и прочих родственников..! Причем, если вы гость важный — в чине или при деньгах, — то родственников оказывается гораздо больше, чем предполагалось. Все зазывают, щедро угощают, а с тебя ничего не требуют и не спрашивают, — на «после оставляют»…

Приехали — это значит ждут тебя посиделки с гармонью, с дюжиной залихватских балалаечников, а там, глядишь, новые знакомства; лейтенанту приглянется соседская дочь — девка кровь с молоком, а приехавшую погостить девушку заворожит первый парень на деревне… Это уж так положено: к хорошему льнет лучшее. Глядишь, и свадьба не за горами, и новые родственнички прибавляются, и пир горой…

Вот так–то встречают и поныне на Руси.

Куда же ты, Верочка, приехала в стылый и тревожный год сорок второй? Какая невидаль влекла тебя сюда, на Урал? Сама напросилась ехать, посадили тебя в теплушку, выдали скудный сухой паек — кирпичики концентратов из пшена и гороха, кулечек развесной соли, колотый сахдр, вдобавок пообещав на каждой долгой остановке кормить горячим блюдом, для этого и дали крохотные синие талончики, — словом, посадили, и трое с половиной суток гремели рельсы. Уезжали, на земле воронежской было еще тепло, в садах снимали душистую антоновку и поздний анис, только–только начиналась пора шумного листопада, но чем дальше на восток, тем холоднее становилось и наконец под утро встали, прилипли носами к вагонным окнам и удивились: кругом бело. Въехали в зиму.

Это еще не конец, не остановка. Ехали, и перед глазами вырастали, пятились крутобокие сопки, потом завыли под напором ветров окна, казалось, приподымало сам вагон. Снег не снег: метет поземка. Не беда, конечно. Зима никому из русских не в новинку, к морозам сызмала притерпелись. При холоде жить можео, если, понятно, крыша над головой и стены греют. А тут выгрузили Верочку и таких, как она, несмышленых и оробевших девчат, в степи… Взяли котомки да узелочки, подталкивая друг дружку, сошли с вагона. Набросился ветер, поддел юбчонки, а поправить недосуг, руки мерзнут, да и стыдиться некого. Поезд дал прощальный гудок и пошел–пошел назад, все убыстряя бег колес, только и слышался звонкий перестук рельсов…

— Приехали! — сказал, подойдя к девушкам, пожилой человек в замасленном пиджаке и сам весь пропитанный мазутом. Улыбнулся в усы, добавил ласково: — Снегурочки. Зимовать прибыли… Будьте как дома. У нас тут скучать не придется: под музыку ложимся, под музыку встаем… — И засеменил куда–то по шпалам, только и виделась на его голове длинношерстая, кудлатая шапка.

Девчата озираются, ища глазами и не находя ни домов, ни каких–либо жилых построек. Метет, заметает в степи поземка. Снег колкий, стегает — больно лицу. Сбились они кучно, за насыпью с подветренной стороны. Приуныли враз. А Верочка встала супротив ветра, подставила к уху сложенную трубочкой ладонь и говорит:

— Подруженьки, я музыку слышу!

Где, какая почудилась ей музыка? Да это же ветер гудит в проводах.

— А я думала, музыка, — разобиженно, но с усмешкой в голосе проговорила Верочка.

Вернулся замасленный пожилой человек. Видит, у девчат кислые рожицы, и говорит:

— Эх вы, куропаточки белые. Между прочим, знаете, как живут эти самые куропаточки? Они на зиму не уходят с наших краев, к вечеру — бац в снег, зарываются — и ничего себя, надеюсь, чувствуют. Потому как утром взлетают. А вы носы повесили… Да мы сейчас в хоромы придем!

Он повел их вдоль полотна дороги. Шли, по–ребячьи, широко приподымая коленки и прыгая со шпалы на шпалу. Свернули на заметенную снегом санную дорогу. Километра три шли, пока не напали на барак. Стекла побиты, ветер треплет оторванный кровельный лист. Вломились в барак, коридор длиннющий. Холодно, но все же какая ни на есть, а над головой крыша!

— Отсюда никуда не уйдем, — шепчет подруге Верочка, та передала шепот другим, и так — от плеча к плечу…

Барак–то оказался не сплошной, поделен фанерными перегородками на комнаты. Совсем уютно, не придется гуртом ночевать. Растопили печки–времянки — по случаю приезда девчат выдали избыточно угля. Накипятили воды, умылись, а Верочка даже помыла голову, и подруга, та, что поселилась с ней, начала заплетать ей косу, приговаривая:

— У тебя не волосы — пшеничный сноп. Не знаю, что бы я дала за такие волосы!

Тем временем пожилой мужчина ходил по комнатам и подбадривал:

— Шуруй, шуруй, хохлатки. Слава богу, и женишков дождемся. Вот хлопцы добьют фашистов, сюда пожалуют. «А ну, раскрывай ворота, — скажут, — показывай, сколько тут невест уберег!» Такие свадьбы закатим. Пить–то я не сподручный, а по сему поводу чарку опрокину.

— Одной не обойдешься, — смеется Верочка. — Нас много…

— Ничего, график на свадьбы составим!

На другой день девушек привели на территорию стройки. Из–под снега торчали пахнущие нефтью и краской станки, куски металла, мешки с цементом… Четыре бетонных столба стояли, и на них — подъемный кран с громадным крюком, чем–то напоминающий бивни мамонта. Промасленный пожилой мужчина велел девушкам стать потеснее вокруг костра, сам поднялся на опрокинутую тачку, ставшую похожей на дощатую трибуну, и заговорил:

— Будем знакомы. Я ваш прораб Тюрин, а величать меня будете просто дядя Саша, потому как в дети мне годитесь. И далее, — Промасленный Тюрин заложил руки за спину, обретя строгую осанку: — Вы теперь государственные. Бойцы трудового фронта. Привезли вас сюда волею партии. По случаю военной порухи. С территорий, ныне подмятых врагом, мы успели демонтировать и увезти заводское оборудование, станки, часть ценного сырья… Эти заводы должны жить. А задача… вон читайте на щите: «Все для фронта, все — на разгром врага!» И мы должны, обязаны — тут я не побоюсь громких слов — как можно скорее поставить на ноги и немедленно выпускать танки. Это задание Государственного Комитета Обороны. А? Не знаете, что за комитет? Это такой верховный орган, который управляет делами войны, поворачивает ее назад… Фронт требует танки, и мы должны их дать! Я буду в серьезной убежденности, что вы это сделаете…