Бусыгин от души посмеялся над этими бесхитростными объяснениями Гришатки–беглеца, а потом, спохватись, что на позиции пареньку вовсе нечего делать, сказал с грубоватой небрежностью в голосе:

— Ты, Гришка, топай от греха подальше! Еще заденет, тогда не поцелуи будут, а одни слезы горючие.

Но мальчонок словно не расслышал его, склонился на дно окопа, развязал принесенный с собою узелок и осторожно, боясь уронить, подал Степану сперва два соленых огурца, потом приготовленные по–татарски лепешки (ел потом Степан эти лепешки с запеченными в тесте картошкой и мясом и нахваливал Юлдуз). Напоследок Гришатка достал из кармана штанишек кусочек сахара, сдул с него пыль, погладил этот кусок осторожно пальчиком и сказал:

— Возьмите и это, к чаю годится… Юлдуз говорит, снеси все на позицию и бегом… То есть неси все и… — Гришатка поспешно замолчал, долго пыхтел, пока не нашелся, как слукавить: — Снеси, говорит, все и присылай своего хлопца… Она вас хлопцем зовет. — Он вскинул глазенки на Степана, проверяя, нравится ему это или нет. — А что, называет хорошо, по–людски! Меня тоже звали на хуторе хлопцем, не обижался… Присылай, говорит, его, то есть тебя, за квасом. Какой она квас готовит! Пьешь в жару — как ледяные сосульки во рту тают!

Степан потрогал его за волосы, торчащие со лба ежиком.

— Не заговаривай, Гришатка, мне зубы. Сознайся, это она тебе наказала вертаться… У нас, у солдат, правдивость на первом месте. Сознайся…

Гришатка натужился, набрав в рот воздуху, и чуть не со слезами молчаливо кивнул головою.

— Она могла совсем не пущать, — сквозь рыдания в голосе промолвил Гришатка. — Но я же не подчиненный ей. Мне дедушка — указ, его я должон слухаться, а она не-е… Молода, говорит дедушка, командовать… Так что… — он развел руками, — квиты. — И сердито объявил: — Дядя командир, вот если не возьмете меня, то я… я все равно сбегу. Вот честное пионерское! — Потрогал он за шею с предполагаемым на ней галстуком.

— Куда же ты сбежишь? — спросил Степан.

— Подамся туда, — махнул он рукой на вражью сторону.

Бусыгин посерьезнел. Вспомнил вчерашнее предупреждение насчет Гришатки, что его нужно привлечь доверием, иначе разрыдается и… бог знает, что может отмочить, — забеспокоился, а вслух с тою же строгостью проговорил:

— К кому ты хочешь податься? К врагу? Но знаешь, как это называется? Перебежчик. Таким мы, солдаты, пулю вдогонку посылаем!

Степан сказал это с нарочитой и обнаженной грубостью и тотчас пожалел, что не стоило бы так обижать хлопца. Но — странное дело — Гришатка–беглец вовсе не обиделся, он только проговорил, что для перебежчиков мало одной пули вдогонку, нужно целый снаряд из пушки посылать. Потом тихим, пресекающимся голосом заговорил:

— У меня мамку немцы растерзали. Папку споймали, как партизана, и поволокли его… Со связанными руками… В шурф шахты хотели скидать… Мамка увидела из окна, что его ведут по улице связанным, бросилась на немцев с кулаками. И бить их по морде, и кусать… Одного совсем бы задушила, схватив за горло. Да немец другой… прострочил… из автомата… мамку мою родную… — еле выдавил из себя Гришатка и как–то вдруг нежданно осел на дно окопа, обхватил по–взрослому руками лицо. С минуту крепился, хмыкая носом, и наконец заплакал.

Бусыгин, как ни уговаривал, не мог, не в силах был успокоить Гришатку. И лишь погодя немного, словно решившись на что–то важное, объявил громко:

— Ну что ж, Гришунька, бежать нам некуда. Одна у нас судьба, одна нелегкая доля… Мстить немцам за все муки людские, выпускать из них потоки крови!

Посмотрел Гришка на дядю командира и перепугался его освирепевшего взгляда, не рад был, что и пожаловался на свою судьбу. Степан Бусыгин помолчал, потом добавил уже поникшим голосом:

— Будешь служить со мной. Форму тебе сошьем армейскую, научу стрелять… Только чур: слушаться во всем, держаться рядом. Ясен тебе приказ, повтори!..

И Гришатка, словно позабыв обо всем, вскочил, начал обнимать Степана, тыркаясь веснушчатым лицом в его грудь.

Ночью на позицию пожаловал дед Силантий.

Ночь была светлая, небо прокололо, словно буравчиками, сверлящими звездами, и еще издалека Антон, доставленный наблюдателем, увидел его, спускающегося с горки. На плече у деда лежало поддерживаемое за ствол ружье.

— Сейчас грянет гром, — растерялся Антон и прыгнул в окоп, едва не на голову Степану, начал толкать его в плечо, — Вставай, на приступ идет дед Силантий. С самопалом!

Степан не понял сначала, протер заспанные глаза. Потом, услышав про деда, переполошился, вспомнил, что рядом с ним лежит, притулясь к боку, Гришатка–беглец. «Вся беда в том, что не предупредил деда», — с поражающей ясностью разгадал опасность Степан.

Он вытолкнул себя из окопа, встал на бруствер, почесывая живот и приготовясь к трудному и неизбежному объяснению.

— Что за чепуха такая! Кто посмел из моего редута наличные силы красть? У меня и так активных штыков — раз–два, и обчелся. Да я вас, сукины дети, да я!.. Все огневые средства своего редута на вас направлю! — бушевал дед, подступая, однако, к Бусыгину с фланга и, возможно, приглядываясь: он это стоит или неприятель — разведчик, ждет его, чтобы схватить и уволочь.