Не хочу возвращаться сегодня в Гавр. На берегу стоят несколько заброшенных домов; туда я и направляюсь.

Без особых усилий находим себе пристанище в одном из реквизированных для саперной роты домов. Там же мы будем и питаться.

Заняв позицию, осматриваю участок берега с громоздящимися на заднем фоне меловыми рифами. Мел чудесного желтоватого цвета. На его фоне прекрасно смотрятся цвета бурой железной охры, покрытые ржавчиной надолбы, а также блеклая серая зелень проплешины мелеющей при отливе гавани. А над всем этим великолепием светлеет кобальтовая синь неба и тяжелая, какого-то среднего цвета между зеленью бутылочного стекла и синевой отожженной стали, даль моря. Несколько минут впитываю в себя эту картину, затем, став на колени – мольберт передо мной – начинаю яростно рисовать.

Позже, уже в темноте, вновь иду на берег. За спиной – шаги солдат. Затем вижу их в свете луны.

В воздухе слышны тяжелые, мерные раскаты приближающихся бомбардировщиков. Их не видно, но чувствуется, что они идут где-то рядом плотным строем. Доносятся голоса: «Куда это, черт возьми, они прутся?» – «Да тут, наверное, целая воздушная армия!» – «Неужто на Гавр?» – «Здесь они уже все разбомбили, значит куда-то на узловые пункты сопротивления их высадке…» – «Но как же их много!»

Утром узнаем: бомбардировщики отбомбились над Гавром. Гавань и порт полностью разрушены. Едем назад. На вилле военкоров царит нервное возбуждение. Сен-Адрес не пострадал, но в самом Гавре, словно Мамай прошел. Повсюду дымящиеся развалины. Авиаэскадра противника, должно быть, летела на минимальной высоте. Они положили свои бомбы чертовски точно, так точно можно было бомбить только с очень малых высот. Итак, решено: немедленно в город и осмотреть разрушения!

Огромный черный треугольник торчит на фоне светлого неба. Такого я еще не видел: плавучий док получил прямое попадание, но не затонул, а встал на дыбы.

Куда ни посмотришь, повсюду следы страшных разрушений. Стены домов, словно задники сцены, и в пустые глазницы окон видно яркое небо. Порт являет собой сплошное нагромождение деталей портовых кранов, железных балок, выгоревших перекрытий – темно-коричневых, будто изъеденных ржавчиной. Повсюду завалы из кирпича, железа и бетона. Доки полностью разрушены. Лоскутья маскировочных сетей висят, напоминая гигантскую паутину, на искореженном взрывами корпусе судна. Металл и камень слились в одно целое, и от этого мне страшно.

Не могу рисовать здесь, Но к счастью у меня с собой фотоаппарат. Снимаю никогда ранее не виденные абстрактные фигуры причудливых форм.

В портовом бассейне ничего, кроме разорванных на куски судовых корпусов, Высокозадранных бортов в венке из развалин серого бетона причальных стенок. В одном доке куски тральщика покрошенного, словно гигантским топором: не корабль, а месиво из металла и дерева.

Масштаб разрушений оказывается огромен, когда узнаю первые новости о налете. Более дюжины катеров и целый флот вспомогательных судов стали металлоломом. Все потеряно. Можно видеть лишь торчащие из воды носы кораблей или клотики их мачт.

Должно быть погибших не счесть.

Хочу попасть к коменданту, чтобы осведомиться об общем положении дел. Но это не так просто сделать: повсюду горы развалин. Повсюду истекающие кровью раненые, санитарные автомобили, санитары с носилками. Пробираясь по какому-то пятну выброшенной, а затем другим взрывом заровненной земли, вдруг наступаю на бронированную дверь: здесь было бомбоубежище. Неподалеку вижу какой-то лаз, куда мне надо протиснуться чтобы попасть в комендатуру.

В свете электроламп офицер развешивает скрученные ранее в рулон карты. Перед ним лежит пачка радиодонесений.

– Они провели ковровое бомбометание по стоянке торпедных катеров, – сообщает мне капитан-лейтенант, – «Сокол» и «Ягуар» лежат килем вверх, «Чайка» тоже. Лишь Т-29 остался на плаву. А в полночь, почти четверть часа длился второй налет. И тут уж все, что у нас оставалось, превратилось в песок.

Он замолкает. Но вдруг его прорывает: «Это несправедливо! Этот налет – чистый разбой! Им не было оказано никакого сопротивления. Ни одного выстрела зенитки!» – «Как это?» – не верю своим ушам. – «Дурацкая история. Между 20 и 24 часами, согласно приказа командующего ВВС-три, всем зениткам запрещалось вести огонь, т.к. над городом должно было пролететь наше собственное авиасоединение. А именно, самолеты с грузом бомб против флота вторжения. Но вместо них прилетели безо всяких препятствий британцы. Более 300 бомбардировщиков типа «Ланкастер»!» – «И никакого отпора?» – «Ни-ка-ко-го!! Приказ есть приказ! Вы же знаете.» – «Невероятно!» – «Но это так. На бреющем полете, словно знали, что никакого отпора не будет… Это уму непостижимо: они потеряли только один самолет, а весь порт и гавань представляют собой братскую могилу всех стоявших здесь кораблей... Это конец... »

Пошел ты! Хочу крикнуть ему, но капитан-лейтенант продолжает: «… конец войне!»

Повезло этому парню, что в качестве Стены Плача, он наткнулся на меня. Знаю довольно много веселых парней, что не стали бы слушать его до конца.

– Но ведь кто-то, где-то в какую-то минуту понял, что эти четырехмоторные самолеты не свои, а противника?»

– То-то и оно! Свинство в натуре то, что все выполняли приказ…

Интересно знали ли господа враги о запрещении стрельбы зенитных орудий?

– А если это была измена? – задаю мучающий меня вопрос, – Коль они знали наверное, что могут спокойно отбомбиться, безо всякого риска?

– Я уже думал об этом. Этого не могло быть, но вероятно. Но также может быть и роковая случайность… – и помолчав, добавляет, – Но вы же не можете написать обо всем этом свинстве? Или да?

– Написать-то могу, да вот печатать никто не будет.

– Могу себе представить! Значит так и не узнает никто из этих свиней, что здесь произошло.

Ожидает ли собеседник, что я продолжу разговор? В голове загорается красный стоп-сигнал и я лишь киваю в ответ. И кивок этот можно было принять как за знак согласия так и за знак глубокой задумчивости.