Атлантика в штиле. Отсюда, с высоты моего места, вода выглядит как одна твердая масса, отполированная поверхность, которую можно пешком перейти. Но изредка, могучая грудь океана едва вздымается: океан дышит.

Мне видны и крестьяне, которые тащатся с повозками нагруженными мешками с цементом к определенным позициям между скалистых отрогов по осыпям гальки.

Резко шумит прибой. Он вспучивается волнами глиняного цвета над гравием, который словно гигантская сортировочная машина так нагромоздила, что местами он возвышается, напоминая огромные сцементированные глыбы. Издалека долетают выстрелы зенитных орудий, и далеко над водной поверхностью вижу одинокий самолет. Скорее всего, это высотный разведчик. Истребители летят быстрее. Едва ли зенитки испугают этого парня на такой высоте.

С удовольствием скатился бы вниз, но, не зная дороги легко сбиться в высокой траве. К тому же, все вокруг наверняка плотно нашпиговано минами.

Когда я уже запаковал мольберт, снизу по тропе поднимается солдат. Ну и дела! От него узнаю, что здесь зигзагами проходит тропинка прямо на пляж. Солдат поясняет, что безопаснее находиться здесь на тропинке или самом пляже.

Спустившись, подхожу вплотную к кружащимся барашкам прибывающей воды прилива, присаживаюсь на корточки и наблюдаю, как они растут, затем обрываются и быстро исчезают. Собираю ракушки, выкладываю из них орнамент и как ребенок радуюсь ему.

Солнце обесцветило песок. Он бел, словно снег, и приходится зажмурить веки от его блеска.

С каждым шагом из под ног, словно фирн, разлетается песок. Сначала у самой кромки воды, а затем и там, где песок влажен, становится зыбко. Влажный песок уже цвета охры. В узкой кайме, где его ритмично смачивает набегающая вода, песок глубокого коричневого цвета. Над этой коричневой поверхностью образуются и исчезают в круговороте пенные валы.

По всему Бергу раскиданы панцири креветок. Тут и там лежат каракатицы, оставленные на погибель морем. В одном изгибе берега море оставило целую баррикаду из прибрежного хлама: огромные, обтесанные, а теперь дико размочаленные бревна, окрашенные в серое доски с английскими буквами, канистры из-под бензина, все ржаво-красные, выжженные и страшно изуродованные. Немного дальше из гальки зловеще торчит черная плавучая мина.

С одного взгляда ясно, что это остатки английской высадки. Вот разорванный спасжилет, из которого торчит наполнитель, а вот что-то серебристое: большая самолетная деталь из алюминия. Сильно проржавевшие тральные приспособления минного тральщика прилив вынес далеко на берег. Между сваями заграждения застряли остатки спасательного плотика. Надпись по-английски выдает его происхождение. Отдельные непострадавшие канистры, к сожалению пусты.

Меловая скала в отдельных местах торчит почти вертикально вверх. Повсюду в ней, словно изюмины в тесте, видны кварциты.

Я устал и присаживаюсь на гальку, опираясь спиной о сломанный ствол дерева. Море заботливо облизало его. Оно слизало все неровности. Теперь этот ствол лежит здесь и служит мне опорой. Может, это дерево тоже росло когда-то в Англии?

Низко над водой пролетают серые, перистые облака. Откинувшись назад, полулежа, смотрю в небо – мне так легче. Облака на миг замедляют свой бег над шумящим океаном.

“Морские офицеры – это чудо, украденное у природы!» – вспоминаю слова нашего унтера. А почему бы и нет? В мозгу свербит одна мысль: не могу представить, что моим сверстникам, что не так уж и далеко сейчас от меня на юго-западе, пока я здесь расслабляюсь, белый свет не мил.

Немного дальше от меня то и дело гремят камни: наверху работает какой-то солдат. Спустя короткое время подходит целая рота бойцов. Они составляют оружие в козлы и присаживаются. Замечаю, что в одном месте, в низинке, лежат похожие на гранаты свертки. Бойцы с охотой объясняют мне: с помощью этих инструментов скрытые сейчас под водой заграждения будут перенесены дальше.

– Но в таком случае вам придется подождать, пока вода спадет?

– Так точно, господин лейтенант! – широко улыбаясь, отвечает унтер-офицер.

Бойцы перекусывают. Некоторые, перекусив, тут же уснули. Другие курят или бросают хлебные крошки в воздух, где их с криком подхватывают чайки.

Недалеко от торчащей из земли стереотрубы я вновь рисую. Здесь, на глубине в 10 метров, в катакомбах прорытых в скалах, командный пункт. Внизу, наверное, холодно и сыро. Выход тщательно замаскирован. Никто не сможет подойти к ним со стороны моря. Водитель тем временем разузнал, что нам можно перекусить в одном полуразрушенном домишке. А еще в развалинах лежат «пукалки» так он обозвал гранатометы.

С нетерпением ждем во дворе. Еду привезли из соседнего городка. Получаем миски полные перловки. Водитель называет ее «телячьи зубы».

Какой-то солдатик одалживает мне ложку. Его товарищи, которые постоянно подходят к кухне, напоминают скорее строителей, чем бойцов: форма серая от грязи, руки черные от земли: здесь нет воды, чтобы умыться.

Присаживаемся на два шатких стула в углу абсолютно пустой комнаты, в которую, сквозь дыру в потолке смотрит небо. Недостаток цветов здесь заменяет украшающий стену рисунок сделанный цветными мелками. На стене большими готическими буквами криво выведено: «Все преходяще, вечно лишь Слово». Чьи это слова? Гете? Каросса? Хёльдерлина? С учетом всех обстоятельств, это предложение звучит анемично.