Едва рассвело, едем в гавань. От часового на пирсе узнаем о ночных событиях: небольшие сторожевые корабли, переоборудованные для военных нужд рыболовные боты, при возвращении со своих позиций на базу были атакованы катерами противника. Не погиб ни один наш корабль. Только в одном экипаже двое убитых и несколько тяжелораненых. Этот бот стоит у пирса. На палубе видны застывшие лужи крови. Вокруг лежат разрезанные и простреленные насквозь сапоги.

Командир, обер-унтер-офицер из Экернфёрде (городка в Шлезвиг-Гольштейне), завтракающий в своей каюте, описывает мне ситуацию с помощью ножа и вилки: «Вот здесь они и вынырнули из темноты. А нам накануне сообщили о группе наших кораблей. Потому-то мы и не стреляли, хотя и подали опознавательные сигналы. В ответ получили по зубам. У них было гораздо больше кораблей. Это была абсолютно нечестная игра!» Его благородный гнев обрушивается на головы недостойного противника.

Немного позже вижу убитых. Они лежат, словно надломленные деревца. Их уже охватило трупное окоченение и потому вряд ли можно будет уже распрямить. Мой товарищ по Академии по фамилии Св;бода был также окоченел и тверд когда я нашел его меж темно-зеленых зарослей водных растений в пруду Мекленбурга. Св;бода перегрелся на солнце и плотно поев полез в вечерних сумерках в воду. Этого ему хватило за глаза. В таком вот согнутом каменном оцепенении его нельзя было даже в гроб уложить. Пришлось его, из-за погнутых к груди колен и согнутых рук, оставить лежать на голой земле рядом с гробом.

– Весело лежит, – сказал проходивший тогда мимо крестьянин, уже видавший много утопленников. Позже я думал: Начало и окончание трупного оцепенения очень важная точка опоры для криминалистов.

И этим парням придется здесь еще поваляться, пока снова смогут вытянуться.

Подчас я ощущаю себя переодетым шпионом, отменно экипированным качественной легендой и документами. Но как это выглядело бы на самом деле, если бы меня при таком блуждании по краям и весям действительно приняли бы за шпиона – шпиона с первоклассно сфабрикованными фальшивыми документами? Подписанный самим Кейтелем пропуск в кармане моего кителя давал мне такие полномочия, что в самый раз для настоящего шпиона.

В определенном смысле этого слова я и есть шпион: меня буквально разрывает от желания узнать как можно больше. Иногда я даже стыжусь своего любопытства. Может я больший шпион, чем маркиз Войер д’Аргензон ? А как тогда быть с моей страстью к приключениям? Настоящая она или лишь бравада? И вообще: я уже выбрался из приключений или это судьба просто ослабила поводья?

Тут же пронзает мысль: надо черкануть пару строк своей конторе. Вопрос только: О чем? Об ожидании, которое нам здесь демонстрирует противник? Как мне не хватает сейчас умения нашего военкора Маркса буквально из ничего делать шикарный материал.

В небе мелькает тень, я ору и водитель бросает машину вправо, мы летим вон из нее и в укрытие. А память услужливо подсказывает не бежать в ту же сторону, что и водитель…

Скоро замечаю, что мы одни: ну, кто в ясный день наяривает на машине по прибрежной дороге? Солнце буквально слепит меня и я невольно прищуриваюсь. Хочу первым увидеть в небе этих «трубадуров».

Опять проезжаем мимо небольшой местной гавани. Вокруг окружающего пирс палисадника стоит уродливый, покрашенный белой краской бетонный забор. Здесь годится лишь бетон, поскольку любой другой материал быстро проржавеет или сгниет.

Уже полдень. Лежащие на лугу рябые коровы степенно пережевывают свою жвачку. Рогатая скотина показывает здравый пример: нам тоже надо бы прилечь где-нибудь в теньке и перекусить. Но вероятнее всего, этот приятный момент придется отложить на потом, т.к. навряд ли вражеские пилоты рассчитывают на то, что найдутся сумасшедшие, решившиеся на поездку в ясный день.

Ощущение такое, словно мы едем по местности охваченной глубоким сном: Нигде никого, а лишь вновь и вновь мелькают по сторонам дороги остовы машин попавших под бомбовые удары, и ржавчина еще не успела съесть их.

Я никогда ранее еще не имел такой поездки – в виду постоянно вся панорама: поля и луга и небо вокруг. Так, целиком я видел лишь море с нависшим над ним небесным колоколом, стоя на мостике подлодки. Рогатка впереди, на ободке берега, является примером общего помешательства. Кто уже успел поработать на берегу вышиной в дом? Ведь без троса и кирки туда не добраться. И тут же поправляю себя: такой же крутой берег и у городка Арроманч, но они и там забрались также высоко.

Поскольку писать нечего, надо хотя бы порисовать. Нерешительное блуждание по карте и слепые поездки то в одном, то в другом направлении буквально бесят мня. Начинаю яростно рисовать, и это буквально бальзамом ложится на мои расшатанные нервы. Ладно: рисовать этот обрывистый берег карандашом или акварелью? Диагонали – это ободки берега, а горизонталь – горизонт моря. А над ними ржаво-коричневая рогатка в багряно-желтом венце засохших былинок травы. Но здесь мне надо подобраться бы поближе к крутому обрыву – но при этом у меня вовсе нет укрытия.

Наконец, осмеливаюсь продвинуться вперед к самому краю обрыва. И тут обнаруживаю густой кустарник, достаточный чтобы укрыть машину.

Клин спокойной глади зеленой воды, высокий горизонт моря – словно созданы для открытой композиции. Мозг свербит одна мысль: Чтобы сказал Бисмарк, если бы увидел меня здесь, рисующим пейзажи? Он ожидает от меня героических изображений «кораблей, оружия и боевых машин», как указано в моем удостоверении, но конечно же не нормандские пейзажи.

Рисую на трех листах подряд. Последний буквально с лету, «мельком», т.к. в животе гнездится липкий страх перед самолетами противника и гонит меня скорее прочь от берега. Тем не менее, то и дело поглядываю в небо, Стараясь по возможности раньше заметить их, и никак не могу сосредоточиться на рисунках.