– Вероятно, господин корветтен-капитан Фукс из ВМВК , отдел ВМВК Печати ВС , – предполагаю я, – А в данный момент я непосредственно прикомандирован к 9-ой флотилии подлодок кригсмарине. Командир – господин корветтен-капитан Генрих Леманн-Вилленброк. Если господин капитан….

– Вы! Вы! ....

На подбородке ощущаю капли слюны вылетающие из его рта. Ну, это уж слишком!

– Если господин капитан постарается не плеваться, я очень оценю это!

Реакция последовала мгновенная: лицо его стало свекольного цвета, легкие заработали словно насосы, а затем разнесся звериный рык:

– Так… так…. Невероятно! С такой неслыханной дерзостью говорить со мной! Да я Вас сейчас…

Вместо того, чтобы что-то отвечать, я освобождаюсь от мольберта, кладу его на письменный стол, прямо поверх каких-то бумаг и лезу в бумажник.

Опершись на свободный участок стола крепко сжатыми кулаками, и откинув тело чуть не на полметра, капитан смотрит на меня широко открытыми глазами. Едва подав ему аусвайс , как можно более равнодушно интересуюсь:

– Господин капитан считает меня шпионом?

Капитан старается выхватить удостоверение у меня из рук, но я крепко держу его за верхний край: – Извините, я не могу выпустить удостоверение из рук! – заявляю отважно.

Изверг кажется в первый раз смущенным, а я пру напролом:

– Вот здесь Вы видите мою работу. Больше о ней нечего сказать. Вы мне ее испортили! Кстати, Ваш корабль, убедитесь-ка сами, я вообще не брал во внимание!

Что-то произошло с моей обычной сдержанностью: Я буквально киплю от долгое время сдерживаемого внутри гнева и непреодолимого желания сцепиться с этим скотом. Но тот, все еще трясясь от ярости, выхватывает из моей папки несколько листков, где серым цветом, на коленкоре отпечатан фотопропуск с изображением печати Верховного Командования Вооруженных Сил. На его красном, рифленом подбородке выступили крупные, блестящие в боковом свете капли пота.

Наконец этот изувер, более-менее нормальным голосом негромко говорит:

– Немедленно покиньте мой корабль!

– О Боже! Ну и компашка! – стону, когда держа под мышкой мольберт, вхожу к Старику, чтобы доложить о прибытии в расположение.

– Чего ты так? – удивляется тот.

– Свара – мать их так…

– С кем?

– С командиром минного прорывателя, там внизу, в доке. Ты его знаешь?

– Не имел удовольствия. Сядь и передохни. Не понимаю, чего ты кипишь?

Но меня уже понесло!

– Что тут понимать, ради всего святого? Вообще-то я хотел бы знать, что такого секретного на этом пароходике? Сотни французов каждый день могут спокойно его сфотографировать – из сотни окон он как на ладони. Кого интересует это корыто?

– Наплюй и разотри! – машет рукой Старик, – эти господа просто не в форме.

– Так я что, каждый раз увидев перед собой в бухте десятки кораблей, которые собираюсь рисовать, должен докладывать о себе каждому из капитанов?!

– Жизнь жестокая штука! – только и отвечает Старик.

Мелькает мысль: Чертовски повезло еще, что я был в форме офицера, иначе Бог знает, что мог бы сделать со мной тот красномордый толстяк….

– А жаль, что он тебя не заковал в кандалы, – смеясь, произносит Старик.

– Да судя по всему, он был уже на грани этого! – парирую напыщенно.

Старику посылаю такую саркастическую усмешку, которую он мог увидеть лишь у своего зампотылу.

Капитан минного прорывателя пробудил во мне воспоминания о других извергах и придурках. Более всего о Глюкштадте . Та еще травма!

От сильной бессонницы я почти свихнулся. Вот было бы здорово связкой гранат поднять на воздух это «военно-морское точило»! Однако, где найти на все это смелость?

Я частица этого до крови истерзанного, но управляемого стада.

Эти придиры всегда придумывали все новые, особые мероприятия и способы их проведения, лишь бы лишить нас сна: ночные тревоги и ночные марш-броски с полной выкладкой, дежурство на КПП, противовоздушная вахта в казарме, противовоздушная вахта в недостроенном военно-морском госпитале…. И все это пока мы полностью не валились с ног от всех этих вахт и нарядов. Иногда, во время наряда по госпиталю можно было посидеть – на гробах. Там весь чердак, до самого верха, был уставлен гробами. Гробы стояли на гробах штабелями. В этом недостроенном госпитале еще не было медоборудования, стены и двери были не покрашены, зато уже был готов запас гробов. Сырая ель, лишь слегка покрытая темно-коричневой морилкой.

Эта картина горы гробов и сейчас поднимает во мне волну жалости к самому себе. Столько гробов было ничем иным как насмешкой над Глюкштадтом .

Вижу себя неуклюже, словно на ходулях, выхаживающим по плацу. Сплошное недоразумение! При этом держу предплечья под углом, а ладони повернуты вверх: так я несу воображаемую подушечку для орденов перед животом. Передо мной так же, по журавлиному вскидывая ноги, идет курсант, представляющий собой лошадь. Вокруг нас носится боцман с секундомером в руке и орет мне в ухо, что я делаю в минуту пять лишних шагов: