Вместо ответа, Старик шмыгает носом и делает такое лицо, словно он унюхал нечто очень дурно пахнущее.

– Не пора ли нам на воздух? – спрашивает он, и мне приходится выбираться из слишком глубокого кресла. – Разомнем ноги?

– С удовольствием! – отвечаю сурово и почти официально.

– Лодка первой флотилии подорвалась в гавани на мине. На одной из тех проклятых зверюг с реле, – говорит Старик, едва я утром появляюсь в его кабинете. – Лодка затонула! Много тяжелораненых. Дозорный сообщил мне, что ночью самолет разбрасывал мины. Именно их-то ночью и искали катера-тральщики типа R-Booten- но безрезультатно! Против таких неприятностей мы просто ничего не можем поделать! – Старик волнуется и сильно трет подбородок.

«Коварная тайна подводных лодок больше не ваш конек», думаю про себя: «При любом передвижении лодки вырабатывается импульс, который поступает в электроцепь мины, что создает в цепи серию электровспышек, и в итоге мина всплывает и происходит ее взрыв…

…Сейчас вряд ли найдется хоть одна наша подлодка в Бискайском заливе, а несколько лодок в Бункере все еще не готовы к выходу в море… …Согласно докладу Вермахта, продолжаются ожесточенные бои вокруг Кана. А это значит безусловный успех янки! Пытаюсь мысленно представить карту, чтобы сориентироваться: Мне трудно понять все эти атаки и контратаки в Кане.

– Они умело разгружают свои бомбовозы над Мюнхеном, – говорит Старик внезапно.

– Это уж точно! – я отвечаю так холодно, насколько это возможно, и думаю: Не совсем верный тон для начала разговора, к которому, по-видимому, стремится Старик.

– Над озером Штарнберг было сбито изрядно самолетов, – спустя некоторое время, он начинает снова.

Для меня это звучит еще хуже. Тем не менее, поднимаю, как бы демонстрируя безразличие, плечи.

Наконец, говорю: – Если это правда. Над Гельголандом тоже сбили десятки бомбардировщиков только сам Гельголанд ничего об этом абсолютно не знал...

– Ну не могут же все вокруг быть мошенниками! – только и ответил Старик.

Я встаю и подхожу к большой карте Европы, которую Старик пришпилил на стене коридора.

– Знаешь, я, как раз после окончания школы, оказался как-то с пустыми карманами в Риме, – говорю тихо, – и вот там, на Римском Форуме, увидел огромные географические карты из мраморных инкрустаций, на первых вся территория Римской Империи при Цезаре была окрашена в красно-коричневый цвет: Северная Африка, Германия, Англия. А на следующих этого цвета было все меньше и меньше, и лишь на одной, на которой только сапог и Сицилия, красновато-коричневый цвет снова повторился.

Уголком глаза вижу, как Старик прочищает свою трубку. Затем он поднимает взгляд.

– Однако, фашисты создали еще одну карту, и на ней снова имеется Большое красно- коричневое пятно – а именно вся Африка и Эфиопия -, прилегающие же к ним области были уже обрамлены, но еще окрашены нейтрально…. Макаронники, по-видимому, страдают от той же болезни, что и мы.

– Путешествия образуют, – говорит Старик и делает торжествующую мину, как бы говоря: Что, съел?

Чувствую себя уязвленным, но быстро парирую:

– Это действительно было с нами всегда – мы часто чувствуем и ведем себя как римляне во времена Цезаря: менее чем за год мы завоевали Польшу, Норвегию, Голландию, Бельгию. Не говоря уже о Чехии и Австрии. А потом молниеносная война против Франции – едва началась, и тут же закончилась... Но, к сожалению, наш аппетит только разгорелся – как при расширении желудка.

Мой взгляд блуждает по карте. – Южная Италия уже не наша, – говорю тихо, – на Балканах неопределенная ситуация с Тито... Норвегия еще пока с нами, но как там насчет поставок? А на восточном фронте – какой тут прогноз? Как мы можем удержать все эти большие площади? Мы видим это здесь, во Франции: Можно ли принудить, например, французов к любви к нам? А поляков? А чехов и других? ...

– Так ты не хочешь быть губернатором в Исфахане, судя по тому, что ты сказал? – смеется Старик.

– Уж лучше отшельником на Эльбрусе, по крайней мере, звучит лучше.

Старик молчит некоторое время, затем отрывисто говорит: – Людей из двадцать третьей флотилии в Данциге, очень приятно убьют их же брюки.

– Почему?

– Русские их натягивают на них, постепенно двигаясь вверх и сжимая кольцо.

– Ничего удивительного ...

– Ну да, – в любом случае, они никогда не думали, что будут изгнаны русскими.

– Усадка, – бормочу про себя.

– Что ты там бормочешь? – звенит голос Старика.

– Усадка – это как усушка, утруска, осадка или что-то подобное. (>Not shrinkable< – «Не оседает»), стояло клеймо на моих плавках когда-то. Их производили в Хемнице и наверняка предназначали на экспорт.

Вестовой офицер появляется с папками под мышкой и кладет этот хлам на столе перед Стариком. Затем сообщает: – Завтра четырнадцатое июля, господин капитан!

– И что с того? – резко лает Старик.