– Впятером Вы поместитесь в офицерской кают-компании, – получаю ответ.

– А все эти чиновники и служащие? – спрашиваю тупо, – Где они будут есть?

– Этим господам подадим в кубрики, в том случае, если они еще будут иметь аппетит. Дадим по-любому только густой суп или подобное...

Затем добавляет:

– Приготовить еду на 100 человек, это еще та работенка для кока, господин лeйтeнант, так ведь?

Меня так и подмывает бросить взгляд еще и в носовой отсек, и я с трудом протискиваюсь вперед. Боже, на что это теперь похоже? Такого невообразимого сумасшествия я не мог себе и в дурном сне представить. Половицы днищевого настила все еще лежат, высоко разобраны, словно должны открыть доступ к полному числу резервных торпед. Они лежат почти на высоте груди передо мной – ровная площадка, напоминающая крышу горной хижины. Эта картина очень яркая, потому что кроме одеял, к моему удивлению, здесь повсюду еще и шкуры сложены. Откуда только все эти шкуры? Из темной глубины отсека тяжело дыша, прет на меня какая-то туша. Опять «Номер 1» . Лежа на животе, он объясняет мне:

– Мы сдали все резервные торпеды, а вместо них запрудили все подднищевое пространство вот этими ящиками – «Только ценные инструменты и тому подобное». Доски защиты торпед прямо привинчены на ящики... Теперь сверху здесь смогут лечь еще несколько человек. А нам надо здесь разместить большую часть серебрянопогонников...

– А люди, которые здесь обычно размещаются?

Парень должен отдышаться, прежде чем может отвечать:

– Личный состав МТБЧ – это значит 3 человека – должны будут спать в подвесных койках между носовыми торпедными трубами. У четвертого есть его боевой пост в электроотсеке, и там он и должен оставаться. Все люди должны оставаться, если дела в норме, на своих боевых постах.

Жду жалобы или протеста, но «Номер 1» такого не допускает. Сложность погрузочно-разгрузочных работ даже кажется, доставляет ему определенное удовольствие. Он еще и бравирует:

– Несущие боевую вахту и рулевые по боевому расписанию получают подвесные койки прямо под передним торпедопогрузочным люком. Там они хорошо размещены и недалеко от своих рабочих мест! – Чего больше желать?

– А как насчет котельных или машинистов отсеков электродвигателей и дизелей?

– Все дневальные по машинным, машинно-котельным и котельным отделениям и дежурные машинист и котельный машинист – то есть все экипажи электро- и дизельного отсеков, за исключением свободных от вахты – остаются, так сказать, непосредственно на рабочем месте. Им придется спать между моторами, на листах настила.

– Ох, Боже мой!

– А что поделаешь? – «Номер 1» расписывается в своем бессилии. Затем снова становится на колени, с усилием сгибается и калачиком сноровисто скатывается с настила вниз, как будто уже давно учился этому.

– Тут серебрянопогонники должны будут ложиться, пожалуй, на бок, «валетиком»: одна голова вверх, другая голова вниз – как сардины в масле в банке.

– И, естественно, ни дыхнуть ни пернуть, – дополняет «Номер 1». Но затем быстро снова становится деловым:

– На этот раз жесткие места, и ограниченное передвижение по лодке – это на сегодня абсолютный приказ – для обеспечения ровного дифферента!

В центральном посту стоит такой шум, что я довольно долго ничего не понимаю, но затем слышу, как трюмный центрального поста допытывается у централмаата, где же теперь рюкзаки моряков.

– Они в заднице – и без возражений! – рычит тот.

– Моя парадная форма! – сетует трюмный.

– Можешь списать свою парадку и забыть.

Кто-то третий вмешивается из полумрака между вентилями впуска и выпуска балластной воды в болтовню:

– Ну, ты и дурак! У меня моя парадка висит в Lauenburg – еще с 1943 года.

– В Лауэнбурге?

– Да, в Лауэнбурге на Эльбе! Там у меня родственники. Я тогда еще сказал себе: Хайнер, ты спокойно обойдешься и без такой красивой формы. Потому пусть она хранится лучше в Лауэнбурге, чем в твоем мешке. Это было после одного ремонта в доке. Я тогда вполне обошелся там одними повседневными шмотками.

Однако, это никак не может успокоить трюмного в его заботах о своем вещмешке.

– Наши собственные вещи, им здесь даже место не дают! – начинает он снова. – А это все в норме! Но мне лично глубоко плевать, что у них здесь в ящиках и мешках.

– Я тоже оставил дома свлою хорошую форму, – говорит централмаат. – Я уже тогда знал, что делаю. Будь бдителен! Бди! – сказал я себе. То, что происходит с хорошими шмотками при ос-мотре вещмешков моряков, нам известно...!

– И что же?

– Там хорошие шмотки быстро заменяются на плохие. Я просматривал однажды мешок уто-нувшего приятеля: его передали как наследство – так только качал головой: У него никогда не было формы из настолько плохой ткани. Я же знал его… Он совершенно не заслужил такого свинства. Нет.

– Ну и дела! – удивляется трюмный.

– Точно. К бабкам не ходи.

Не хочу верить своим ушам: Заботы о собственном наследстве на первом месте! Двое с узким ящиком протискиваются через централь.

При этом один наступает мне на ноги. Радист уже сидит в своей рубке, будто мы уже в море. По-видимому, он хорошо чувствует себя только там, как собака в своей конуре.

Господи! Эта лодка явно не готова к выходу в море! Если все пойдет таким образом, у нас скоро больше не будет центрального коридора. Среди экипажа, очевидно, есть несколько человек со стальными нервами, которые могут еще и подшучивать над недостатком места: