Надо было его спросить, вот я бестолочь. Да и командир тоже мог бы спросить этого моряка о ситуации наверху. Но, пожалуй, что мог бы ответить спешащий наверх парень?

За все это время командир не сказал ни слова. Такое впечатление, что его больше нет на бор-ту.

Так проходит четверть часа и затем еще одна...

Сверху, время от времени, до меня долетают сдавленные проклятия. Но вот отчетливо раздается:

– Села!! Воздух пошел!!

Инженер-механик! Орет как фельдфебель-каптерщик при выдаче формы, словно миллион выиграл.

Значит удалось!

Еще несколько пугающих секунд, и затем первый человек уже спускается, держа перед собой инструменты. Делаю пару шагов, быстро принимаю у него из рук инструменты и передаю их в темноту дальше.

Затем тали, за ними четырехугольные брусы-упоры...

И, наконец, процедура входа людей с верхней палубы повторяется еще раз – как повторение номера, разученного в цирке: Последним появляется инжмех, и плотно задраивает люк. Почти одновременно включается полный свет, и его столько, что я отчетливо вижу, как он с широко вздымающейся грудью, но подчеркнуто сдержано делает свой доклад командиру.

Бутылка яблочного сока! Инжмех быстро хватает ее и опустошает до последнего глотка.

А затем командир приказывает испытать шноркель, и для этого уйти на глубину. Могу понять, почему: слишком много толкотни в центральном посту. Эта команда должна положить конец толчее...

Настолько сумасшедшим образом как теперь, вообще еще никогда не происходило погружение. Приходится быть чертовски внимательным, чтобы не споткнуться о деревянные брусы и инструмент. Со всей осторожностью направляюсь на свое место рядом с люком передней переборки и вслушиваюсь оттуда в кажущуюся неразбериху докладов и команд.

Постепенно суета улеглась, и все снова становится на свои места. Лодка теперь управляется четко и слажено, как по писанному: Командир забирается в башню, шноркель переключается, и с электродвигателей мы переходим на дизеля – все идет как по маслу! Мы снова являемся боевой подлодкой идущей под шноркелем, и Томми вновь смогут засечь нас своими радиолокаторами.

Но что это с оберштурманом?

У него такое выражение лица, какое бывает у ребенка получившего рождественский подарок. Узнаю: Оберштурман был наверху короткое время и успел сориентироваться по звездам. Теперь он имеет точный пеленг нашего корабля. А я даже и не заметил, когда он достал секстант из футляра и выбрался наверх...

Мне радостно за оберштурмана, и это продолжается, пока не замечаю, что в первую очередь радуюсь за себя: Дорога ложка к обеду...

Унтер-офицер-дизелист первой вахты почти расплющил себе правый указательный палец при монтаже головки шноркеля. Унтер-офицер-санитар оказывает ему врачебную помощь в жилом отсеке. Он толсто обмотал расплющенный палец бинтом и теперь педантично, медленно, оклеивает его липким пластырем.

– Думаешь, палец приживется? – осведомляется старшина лодки, уроженец Берлина, у унтер-офицера-дизелиста.

– Смотри за своим здоровьем! – яростно бросает тот.

Проходит бачковый. Берлинец вынужден убрать ноги и поэтому зло произносит:

– Опять своим дерьмом кормить нас будешь?

– Не таким уж и дерьмом, к тому же и не своим – возвращает бачковый беззлобно.

– Ты бы хоть помыл жратву-то, прежде чем подавать.

– Зачем так грубо? – говорит унтер-офицер-дизелист.

– Да, ладно тебе!

Внезапно берлинец бьет правым кулаком по столу и орет:

– Хорошо бы, Франц, если бы ты его заморозил. Вот тогда было бы совсем здорово!

В кают-компании на столе стоит тарелка с салями и еще одна с сардинками в масле. Инжмех появляется замызганным как никогда, и всматривается в сардинки в масле, словно контролер продуктов. Затем бормочет:

– Приятели с внешнего борта! – Вы ли это?

Сардинки в своем желтом масле, кажется, не совсем по вкусу и командиру, поскольку тот де-лает серьезное лицо и кричит:

– Кок! Подать еще огурцов!

Один из наших высокопоставленных серебрянопогонников снова объявился. Инжмех подо-двигает толстой шишке с верфи жирные сардинки, и тот немедленно начинает их пожирать. Второй помощник, освободившийся от вахты, невыразительно кивает, тянется к сардинкам и накладывает их себе в тарелку, поливая еще и желтым маслом из банки. Сделав это, говорит:

– Хороши! – отчего командир театрально закатывает глаза вверх.

Желая подразнить серебрянопогонника, он добавляет, обращаясь ко Второму помощнику:

– Только ради Бога, будьте внимательны: на хлебе может быть плесень!

Но толстый серебрянопогонник жрет и не давится. Интересно, а не симулянт ли этот толстобрюхий моллюск с верфи, получивший здесь удобное местечко? От поноса он уже совершенно оправился, во всяком случае.

– Да они просто умом сдвинулись! – доносится из кают-компании чей-то полный возмущения голос.