В руке сильно бьет пульс, и голова, кажется, тоже уже не в порядке: Меня так мутит от голово-кружения, будто кто-то тянет за ноги. Но чувствую, что если только обопрусь о письменный стол этого испуганного караульного, то, наверное, смогу справиться с этим своим состоянием.

Подожди-ка, этот странный человек хотел же сказать еще кое-что, но замолчал поколебав-шись...

– Однако, что? – невольно повышаю на него голос, хотя вовсе не хочу этого.

– Однако, это еще вопрос, господин лейтенант, прибыл ли туда этот транспорт.

– Почему это?

Теперь эсэсовец делает движение, которое должно выражать крайнее смущение.

– Что? – уже кричу на него.

– Союзники атаковали колонну с воздуха. Колонна полностью сгорела...

– Откуда Вы это знаете?!

– Слышал нечто в этом роде, господин лейтенант! Это случилось сразу за Парижем!

Оказавшись снова на свежем воздухе, вынужден сделать несколько глубоких вдохов-выдохов: Мне надо придти в себя от услышанного. Я должен постараться изо всех сил остаться на ногах и сохранить присутствие духа.

То, что сказал этот засранец-эсэсовец, не должно быть правдой: Он просто хотел ввести меня в заблуждение. Только этого не будет...

Что же теперь? Как быть дальше? Старик давно смог бы придумать что-нибудь. Но что? То, что мы продумывали с ним, не предусматривало подобного развития событий. Что же теперь? Те-перь дела и у самого Старика не фонтан. И он, скорее всего, уже не выкрутится – даже орден на шее ему теперь не поможет.

Соня, вот та ведьма, которая выдала Симону! И Бисмарк! Этот гад должен знать все! Он при-ложил все силы, чтобы выбросить меня за борт.

Когда вновь появляюсь перед своей командой, Бартль вопрошающе смотрит на меня. Затем заикаясь, со страхом в голосе произносит:

– Мадемуазель... Я имею в виду, фройляйн Симона...?

– Вывезли в Германию, Бартль. В Равенсбрюк. В концлагерь.

Бартль корчит лицо как от сильной боли.

Мы не можем стоять здесь дольше и группе эсэсовцев, вышедших из одной из стальных дверей, и с пристальным любопытством рассматривающих наш «ковчег», предлагать еще и спектакль.

– Мы здесь лишние, – говорю Бартлю громко и затем тихо добавляю: – Мы здесь в полной зад-нице – в какой-то мере! А потому – в карету и рвем когти!

Когда Бартль закрывает свою дверцу, то говорит мне в спину:

– Тем не менее, мы должны теперь же поехать в госпиталь, господин обер-лейтенант.

– Смотря по обстоятельствам, Бартль. Держите глаза открытыми, когда будем проезжать мимо столба с указателями. Если встретите указатель госпиталя, так и быть, поедем туда. Но в прин-ципе я бы хотел сначала заехать в Трокадеро.

– Трокадеро? – недоуменно переспрашивает Бартль.

– Да, это довольно аристократичный квартал – и именно там находится мое Отделение. Там имеет свою резиденцию, так сказать, мой шеф. И там я должен выполнить одно дело.

Бартль молчит. Он воспринял мои слова, как если бы я сказал: Там я должен расплатиться кое с кем...

Размышляю: Расплатиться! – как просто это сказать. Хотя в данный момент я легко мог бы застрелить дюжину сволочей. Засунуть гранату в задницу и выдернуть чеку – хладнокровно и не раздумывая. Моя ярость не знает границ.

Симона! Что, ради всего святого, может связывать Симону, в самом деле, с террористами? Ведь не могла же она быть отправлена в концлагерь в Германию только из-за ее делишек на черном рынке?

Вопреки боли внезапно вижу перед собой рожу проклятого имперского монстра, Бисмарка, и слышу, как он хвастает:

– ... парни построили мне охотничью вышку из тесаных бревен. Когда я просидел там почти час, то едва мог двигаться от окоченелости из-за неподвижности. Ну, тогда я вызвал к себе этих троих парней... Они и построили мне уже не такую высокую охотничью вышку...

И сдавленный смех преданной ему банды, собравшейся вокруг капитан-лейтенанта, я тоже слышу как наяву. Ясно, как день: Плата за такое лизоблюдство не была плохой. За такую пре-данность их задницы были в полной безопасности и могли часто посещать соответствующие желанию и настроению бордели, в то время как другие, не такие податливые и пронырливые, должны были рисковать задницей в море. ****атые герои, ошивающиеся вокруг, должно быть свили большое гнездо вокруг этого ще-голеватого и гладкого коновода.

Рисую себе картину нашего прибытия в Отделение – испуг часового, когда я появлюсь в сво-ей камуфляжной форме, совершенно грязный, раненная рука на перевязи! И наш газогенера-торный грузовик! Да на шикарной улице! И этот чертов лифт!

Расплатиться с окружным имперским негодяем! Ясно как божий день, что эта сволочь хотел бессмысленно принести меня в жертву: «... Погиб смертью храбрых!»

На этот раз мы, пожалуй, можем отказаться от обычных уверток.

Значит, теперь едем туда – решительно и бесповоротно. Vanitas mundi … Теперь эта свинья больше не сможет мне ничего сделать.