Из моего испуга вырастает внезапная, неудержимая ярость. Будто в судороге закусываю, что-бы не заорать от беспомощности, губы, и дрожу как в лихорадке.

Когда спустя несколько минут судорога оставляет меня, я опустошен, беспомощен и расте-рян. И лишь теперь позволяю слезам застилать глаза. Но внезапно кричу, сам того не желая:

– Ну, есть же здесь хоть кто-нибудь?!

Мой вопрос ужасным эхом уносится вдаль. Ответа нет.

И вновь перехватывает дыхание от сомнений охвативших меня: Может ли все это происхо-дить в действительности? Или это всего лишь страшный сон?

Во дворе навстречу мне идет легкораненый в ногу.

– Это правда! – говорит он. – Врачи смылись! Все смылись!

И, пожалуй, потому, что видит ужас на моем лице, еще добавляет:

– Почти все ранения от налета самолетов на бреющем, господин лейтенант. Большинство по-ступили совсем недавно...

Затем опускает взгляд на мою левую руку и вопросительно смотрит на меня.

– Тоже попал под штурмовик, – только и говорю. А в голове свербит одна мысль: Господи, Боже мой, ведь подобное могло и со мной произойти! Оторвать ползадницы, вырвать затылок... Судя по всему, я чертовски хорошо отделался своим разбитым локтем и гремящим от контузии черепом!

Едва снова усаживаюсь в «ковчеге», боль возвращается назад.

Когда «кучер» рвет с места в карьер, пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов. Голова при этом хочет буквально расколоться от грохота...

И опять «ковчег» тащится по Парижу: Что совсем не просто для того, кто готов орать от невы-носимой боли. Я не могу следить по карте за нашим маршрутом... У меня нет плана Парижа. Но в любом случае мы должны двигаться на восток – лучше всего вдоль Сены и к Bois de Vin-cennes .

Хотя я довольно часто проезжал это расстояние, никак не найду правильную дорогу. Мое сознание словно померкло. Кажется, больше не уверен даже в странах света. Но веду себя так, будто у нас все хорошо и наша дорога именно та, что надо: Лишь бы двигаться дальше прочь из города! Ничего иного как прочь отсюда!

Снова останавливаются пешеходы, завидев наш «ковчег», и глазеют, открыв рты. Это, конеч-но, все нормально. Но все же, все же…

И, все же, что-то не как всегда. Или такое мое восприятие зависит всего лишь от пронзающих меня болей, что, как мне кажется, я сразу вижу в пешеходах угрожающие признаки? Может меня просто лихорадит? Пульс стучит, так мне, во всяком случае, кажется, непосредственно в локте, и гораздо более учащенно, нежели ранее – а перед глазами, будто тонкий туман висит.

Уже давно испытываю сильную жажду. Медленно, но верно, жажда становится мучительной. Заскочить в бистро? А нет ли у меня предчувствия того, что мы можем попасть в ловушку? Не-что подобное буквально висит в воздухе! Я это ясно чувствую...

Одно определенно: В уличном движении можно увидеть гораздо меньше машин Вермахта, чем обычно. И нигде ни одного нашего солдата. Комендантский час? Нигде на улицах никого в форме. Это, по меньшей мере, необычно...

Боль в левой руке убивает меня. Рука стала такой толстой, что мне, конечно, придется разрезать рубашку, чтобы достать ее.

Пожалуй, температуры у меня нет, но все же холодный пот покрывает лоб и меня слегка тря-сет от озноба. Но что с того!

Самолеты-штурмовики нас не убили. Мы довольно легко отделались – для начала, во всяком случае. И так как я слегка суеверен, то ищу древесину, чтобы постучать по ней три раза. Навер-ху на крыше мне не пришлось бы долго возиться в ее поисках, но здесь вокруг лишь жесть и резина. Даже приклад в автомате не деревянный.

Моя раненая рука лежит тяжелым грузом и сильно пульсирует. Не следует ли поискать дру-гой госпиталь?

Столб с указателями высится посреди перекрестка. Возможно ли найти из множества такти-ческих знаков указатель военного госпиталя? Какая ерунда! У меня еще есть таблетки. Если проглотить немного больше, то, думаю, дела пойдут лучше.

Никогда прежде не встречал в Париже военный госпиталь. Я знаю только санитарную комнату в Gare de l’Est. Туда я как-то забрел однажды посреди ночи пешком – топал туда около получаса, так как метро больше не работало, а я боялся, что мог бы попасть в крупную неприятность в районе крытого рынка.

Не следует ли нам остановиться здесь, переночевать, Бартль хочет узнать от меня.

– Как Вы, с Вашей рукой-то...?

– Рвем отсюда как можно быстрее! И на этом точка! – даю Бартлю окончательный приказ.

Повозка, запряженная лошадьми, катит рысью вплотную к стенке набережной, где букинисты раньше выставляли свои зеленые ящики. Черная телега нагружена большими бочками.

Обнаруживаю бистро, возле которого на тротуаре стоят несколько стульев. Надо выпить! принимаю решение и направляю «кучера» почти вплотную к бордюрному камню. Так мне можно сидеть, не покидая кабины.

– Выходите, Бартль, и попытайтесь раздобыть что-нибудь выпить!

Мне видно как навстречу Бартлю медленно тащится официантка. Она, несмотря на немоло-дой возраст, еще не потеряла форму груди и виляет задом как молодая.

Бартль сразу же берет быка за рога и восхищенно цокает:

– О-ля-ля! – ему не видны злые взгляды хозяина заведения, который стоит на заднем плане ме-жду раздаточными колонками за барной стойкой.

Но вот хозяин покидает свою позицию и вразвалку подходит ко мне.