Обер-лейтенант поступил довольно благородно – так, по моему виду и не скажешь, что эта ночная пьянка явится для меня единственно правильным решением.

Он зовет своего бойца, и тот провожает меня в комнату на первом этаже. Не снимая своих тряпок валюсь на широкое, сильно сплющенную кровать. Думаю, мне без надобности темно-серое одеяло при такой жаре.

В дверь стучат.

Входит Бартль и сообщает приглушенным замогильным голосом:

– Господин обер-лейтенант, у нас снова спустило колесо. Повезло еще, что я это заметил.

Бартль делает три шага в комнату и подает мне на ладони правой руки маленькую металличе-скую штучку – кованный, искривленный гвоздь из подковы.

– Подковный гвоздь! – произносит при этом Бартль.

– Чертовы конные артиллеристы! – отвечаю как можно спокойнее. – Вот это мы влипли!

– Если все и дальше будет происходить так же..., – начинает Бартль с возмущением в голосе.

Но я сразу прерываю его:

– Не возбуждайтесь, Бартль! Они, пожалуй, уже забыли, что Вы обязаны жизнью этому проколу шины. Значит, позаботьтесь-ка о том, чтобы все сладилось, и чтобы мы получили новый набор материалов для ремонта шин, иначе можем здорово влипнуть…

Бартль докладывает, что «кучер» уже весь в работе. Затем нюхает, к моему удивлению, слов-но охотничья собака, воздух, и произносит недоуменно:

– Кажется, я знаю, почему здесь так пахнет, господин обер-лейтенант..., – Бартль выжидает, до тех пор, пока я полностью не повернусь к нему, и затем сообщает: – Здесь когда-то была боль-ница – больница для сумасшедших, господин обер-лейтенант.

И когда я вопросительно вскидываю на него глаза, он объясняет:

– Я узнал это от одного приятеля!

Когда он уходит, валюсь плашмя на кровать и спрашиваю себя: Неужели все это действительно происходит со мной? Где находится мое Я? Что же происходит со мной? Никакого порядка в мозгах больше нет...

Париж! Как мало я побыл в нем!

Готов отдать свою правую руку в споре за то, что мы были на волосок от гибели. На волосок – это уже становится для нас слишком дорогой привычкой.

Мы вынуждены постоянно протискиваться в какие-то щели и протискиваемся – снова и сно-ва. Но я пока еще не протиснулся через все ячейки этого кровавого сита. Меня, сквозь все мои печали ведет мой добрый ангел-хранитель, словно мудрый взрослый, ведущий своего ребенка через пропасть.

А может быть судьба хочет меня в конце пути просто сжечь, превратить в пепел – как бы же-лая сказать: Потрепыхался чуть дольше других и хватит?

«Sursis» , – это слово настолько понравилось мне, что стало казаться чем-то обыденным: le sursis – отсрочка.

Мысли вертятся по кругу и никак не могут из него выбраться.

Те подонки от медицины! Просто съебались! И виденный мною сброд в изящных сапожках и кожаных задницах на галифе. С толстыми шнуровками погон на плечах, господа генералы ме-дицинской службы в своем напыщенном кюбельвагене – хоть им-то попало, по крайней мере, по полной программе! Так и хочется всплакнуть!

Ну и месиво из них получилось всего-то от одной мины! Столько мясного фарша за одно по-падание!

А теперь я опять вижу железнодорожное ущелье: Огромные черные решетки, гранитный па-рапет, лестницы, уходящие вниз в глубину с мерцающими рельсами, людское месиво, копоша-щееся будто муравьи. Затем подстриженные наголо, теснящиеся в попытке выбраться на доро-гу, головы. И среди них я вижу Симону. Никакого сомнения: Это была она! Голос, глаза – это была Симона!

Стоит мне лишь представить ее длинные волосы – это определенно была она. Стоит мне от-бросить прочь ее жалкие серые тряпки, в которых она была – и это снова она. Такие тряпки из-менят любого. Но не голос и глаза!

Эти расширенные ужасом глаза были направлены на меня.

Я на грани потери рассудка от круговорота подобных мыслей. Моему самообладанию прихо-дит конец. Приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы не заплакать.

Корчить из себя сильную личность – холодного и бесчувственного, прошедшего штормы и бури вояку! Способного дать отпор – и не позволяющего дать слабину...!

Как же я сыт всем этим театром!

Где-то очень далеко слышу лошадей. Время от времени раздается стук копыт, и затем отчет-ливое эхо.

Артиллерия на конной тяге! Какую задачу они должны здесь выполнять? Рассуждая трезво, война Семидесятых закончилась Бог знает когда. Они могут всего лишь быть бессмысленно принесены в жертву.

В полусне размышляю: Почта в «ковчеге»! Это должны быть сотни писем... Почта, которую мы должны обязательно доставить.

В локте сильно стучит. Теперь у меня точно температура. Не удивительно при таком сильном кровоизлиянии! Если только оно захватило весь сустав – останется ли моя левая рука непод-вижной?