– Я не прелюбодей, женам не изменял. Но ты не думаешь, Раймондо, что смерть брата - кара мне за распутство? За блуд молодости?

– Для живущего в грязи и распутстве слова 'смертный грех' пусты, блудник, растлевая свою плоть развратом, теряет благодать Духа Божьего. Тяжесть блуда в помрачении ума, потери смысла бытийного, подверженности духу уныния и печали, в неверии в чистую любовь, это цинизм и опустошение, мертвенность сердца к страданиям ближних... Законченные блудники в бою трусы. О тебе ли это?

Феличиано молчал, опустив голову. Кое-что было о нём.

– Наказание за распутство в бесшабашные годы - отсутствие мира в семье. 'Злая жена, - учит нас премудрый царь Соломон, - достается мужу за грехи его молодости'

Феличиано вздрогнул, но промолчал.

– Большинство блудников обречены на унылое одиночество, но хуже то, что развратник забывает Господа. Но ты - молишься и помнишь Бога. Кайся в грехах юности и не повторяй их - и Господь сжалится над тобой.

Феличиано молчал, потом тихо спросил.

– Но почему? Мы гуляли вместе с Энрико. Почему за одни и те же прегрешения...

– Неисповедимы пути Господни, но Энрико, поверь, тошнит от его былых грехов. Но мудрее всех вас был Амадео. И награда его за целомудрие, за хранение чистоты до брака - ясность ума и мирное сердце, мудрое слово, способность любить, единомыслие в браке, здоровые дети, счастье в призвании, долголетие, добрая слава при жизни и любовь потомства.

Феличиано кусал губы и умолкал.

Неделю спустя под вечер, вернувшись от Энрико, с которым обсудил заботы дня святого Мартина, Чентурионе стоял у лестничного подъема на сторожевую башню. С горестью вдохнул становящийся уже прохладным ноябрьский воздух. Вздохнул. Он не любил зиму. Поднялся по ступеням наверх - несколько минут оглядывал город, суетливую рыночную площадь, снующих торговцев, монахов, горожан. Взгляд его ушёл вдаль, к тонущим в туманной дымке очертаниям мужского монастыря, затронул абрис соседних гор и ушел в небо. Друзья женаты, Амадео и Энрико ждут потомства, и только он, бесплодная смоковница, мертв и пуст. Это была не зависть - Чентурионе не был завистлив. Это был нестерпимый и унижающий помысел жалости к себе, так истомивший душу, что Чентурионе едва не завыл. 'Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены и душа моя потрясена. Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей. Утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою. Иссохло от печали око мое, обветшало от всех врагов моих...'

Но небеса молчали.

Феличиано думал над словами Раймондо. Он блудил, но не считал себя распутником, ибо не интересовался женщинами и не любил их... Слова 'смертный грех' пустыми для него не были, он не замечал в себе помрачения ума, но все остальное... 'Потеря смысла бытийного, подверженность духу уныния и печали, неверие в чистую любовь, цинизм и опустошение, мертвенность сердца к страданиям ближних...' Да, он не знал, зачем живет, ничего не замечал, был погружен в печаль, тоска сжимала сердце. Он не мог быть один - наедине с этой невыносимой тяготой, ну, а про какую-то там любовь, да еще чистую, что и говорить-то было?

Обречен на унылое одиночество. Сейчас Феличиано уже не думал о брате. Сотни пустых ночей, ночей разврата, вспоминались ему. Они не возбуждали, но отвращали мерзостью, но прошлое не смыть. Слезы раскаяния. Да, они струились по иссохшим щекам, оплакивая погибший род, его одиночество и бесплодие, его горе и муку... 'Господи, утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою....'

Если Раймондо прав, то первым своим врагом был он сам. Не Реканелли. Не Тодерини. Он сам убил свой род.

Ближе к ночи, Чентурионе снова ощутил приступ гнетущей тоски, и вспомнил о наложнице, у которой до этого не был неделю. Феличиано не хотел её. Он обещал Амадео отпустить девку, и не намерен был нарушать слово. Торопливо повернул в коридор, и оказался перед в дверью каморки для челяди графа Амброджо, где сейчас жила Лучия Реканелли.

В последнее время, особенно после разговора с Амадео, Феличиано стал мягче с девкой. Не бил и не обижал, просто спал с ней, ублажая свою похоть. Но Раймондо прав. Ничего уже не изменить, но надо прекратить это. Амадео тоже прав. Надо сохранять... нет, уже не благородство, но остатки его. Завтра он отправит её из замка.

Чентурионе вынул ключ и провернул его в замке.

...Сегодня девка была бледна, под глазами её темнели круги, она зябко куталась в старое истрёпанное одеяло. Чентурионе неодобрительно смотрел на неё, потом удивлённо замер - девка, торопливо вскочив, выскочила в соседнюю комнату. Казалось, ее мутило. Вернувшись, пошатываясь, подошла к камину и снова села перед ним. Феличиано понял, что девке дурно, и это раздосадовало его. Но не ударил ее. Подошёл к камину и поглядел на её лицо. Оно было бледным и отёчным.

– Что с тобой? Заболела?

Девка подняла на него больные глаза и чуть заметно сжалась, ожидая его удара. В коридоре послышались отчетливые, чуть шаркающие шаги, но Чентурионе знал, что сюда никто не зайдет. Однако, раздался скрип дверных петель и на пороге появилась Катарина Пассано. Его кормилица прошла к столу и поставила на него горшок с чем-то, пахнущим лимоном и мятой. Чино поморщился: старуха брала на себя слишком уж много. Могла бы и постучать. Однако, препираться с ней Феличиано не любил - себе было дороже. Впрочем, чело его тут же и разгладилось: кормилица могла дать дельный совет. Девка явно больна - самое время от неё избавиться.