Энрико пожал плечами. Они направились в подвергшийся воровскому налету птичник. Нет, лиса тут явно побывала, на пыльном полу, где валялись перья несчастной жертвы, мелькали характерные следы. Ормани вышел из закута и обследовал двор. Следы и перья виднелись и тут, мелькали у колодца, но у бочки с дождевой водой возле коровника исчезали.

– Ночей спать не буду - но поймаю, - зло прошипел Ормани.

Феличиано Чентурионе после свадьбы Северино Ормани, хоть и не уклонялся от общества друзей, стал чаще проводить время с Раймондо ди Романо. Епископ, отрешённый и безмятежный, странно успокаивал его. Граф теперь уподобился монаху - но если Раймондо был создан для одиночества и созерцания, то Чентурионе, воспитанный как воин и властитель, тяготился уединением, ибо оно порождало слишком горькие мысли.

Он смирился. Смирился с гибелью брата и концом рода, с бесцельностью борьбы и бессмысленностью жизни, и теперь Раймондо ди Романо, одинокий и свободный, помогал ему жить. Помогал одним своим присутствием, молчаливо свидетельствовавшим, что в этом разряженном воздухе небесных вершин можно дышать. И даже смеяться. Идущий скорбным и тесным путем Раймондо неожиданно стал опорой ему - изнемогающему и малодушному.

– Как тебе это удаётся, Раймондо? Жить одному, добровольно избрать одиночество и быть счастливым?

– 'Ты влек меня, Господи, - и я увлечен, Ты сильнее меня - и Ты превозмог...'15- рассмеялся ди Романо.
– Ничего я не избирал, Чино. Сын богатого человека, я никогда не ценил деньги, у меня с колыбели было все - но ничто не удовлетворяло. Я видел ваши мальчишеские шалости, но и они не влекли. Мне всё время казалось, что должна быть иная жизнь, подлинная, вечная. Потом... мне было семнадцать. Ночь Воскресения. Я стоял на ступенях храма и вдруг Он, Воскресший, посетил меня. Я оказался в ином мире, божественном и вечном, в неизреченном свете приобщился Вечности.... Потом всё погасло. Я остался здесь, - он помрачнел, - с измененным рассудком, познавшим закон вечной жизни.

– И что?
– сумрачно вопросил Феличиано. Он внимательно слушал.

Раймондо ди Романо улыбнулся, пожал плечами.

– Все силы собираются на сообразовании движений сердца с познанным законом, и начинается Крестный путь. Свет отошел, уязвив сердце и оставшись в уме отблеском вечности. Просвещённый ум начинает созерцать великую трагедию падения человека - в мире и в своем сердце, и оказывается, нет такого зла в мире, которого не было бы во мне... Кругом мрак. Изначальный свет погас, в душе - мучительное томление. Господи, когда же... доколе?

– Но ты... живёшь? Я же видел, ты живой.

Раймондо снова улыбнулся.

– Помнишь праздник урожая винограда? Ты же видел, как давят виноград?

Чентурионе кивнул. В первое воскресенье октября церковь отмечала день Мадонны дель Розарио. В субботу проходили богослужения в честь Мадонны и благословение винограда, весь город украшался лозами с виноградными гроздьями: они свешивались со стен и балконов, оплетали входы в таверны и лавчонки, змеились на заборах и статуях городских фонтанов.

– Ты можешь ходить по навозу, а потом - давить виноградные гроздья. Грязь твоих ног будет уничтожена брожением виноградного сусла, всё перебродит в сладость вина. Так и мы... в нас много дерьма. Но дай нам Бог перебродить Его благодатью и очиститься. Я чувствую, в самые горькие минуты чувствую в себе это брожение. Бог не оставляет меня вразумлениями. Я понял и больше. Горе тебе, если ты лишен вразумлений от Него, тогда ты - подлинно погибшее дитя.

Чентурионе смерил друга долгим взглядом. Он не был лишен вразумлений, но чувствовал себя погибшим.

'Господи! услышь молитву мою, внемли молению моему, услышь меня по правде Твоей и не входи в суд с рабом Твоим, потому что не оправдается пред Тобой ни один из живущих. Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших, - и уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое. Простираю к Тебе руки мои, душа моя - к Тебе, как жаждущая земля. Услышь меня, Господи: дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Укажи мне путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою. Ради имени Твоего, Господи, оживи меня; ради правды Твоей выведи из напасти душу мою, ибо я Твой раб...' - Феличиано повторял слова царя-псалмопевца, с верой в Господа, но, не имея веры в помощь Его, ибо не считал уже себя достойным помощи. Дух его изнемог, он гнал от себя дурные мысли, но чувствовал глубокое утомление и гнетущую тяжесть на сердце. На душе была ночь.

За что? Феличиано мучительно искал ответ. Он был послушным сыном, и никогда не выходил из воли отца, пока тот был жив, уважал и ценил его за непреклонную силу духа, глубокий ум и огромный опыт. Он мечтал уподобиться отцу и жадно впитывал отцовские слова, скупые, умные, глубокие. Умение управлять, знание подводных камней политики, основанные на понимании сокровенного в людских душах - всему этому он был обязан Амброджо Чентурионе. Он был верен в дружбе, не нарушал рыцарского кодекса. Не предавал, ни разу не дрогнул в бою. За что же он наказан, за что проклят? Он не понимал жестокости Провидения. Все, что он мог поставить себе в вину - распутные похождения молодости, но кто не грешен в блуде? Феличиано не хотел открывать Раймондо причины своей сокровенной скорби, но неожиданно спросил.