– Попробуй еще раз.

Бьянка резко отказалась. Обратно девицы шли медленно, хоть и опасались, что сестра Джованна заметит их отсутствие. Но все обошлось. Монахиня пришла через четверть часа, раздала девицам пришедшие из дома письма. Делия ли Романо, ничего не получившая, подбросила в камин несколько поленьев и протянула озябшие пальцы к огню. Между тем Чечилия торопливо пробегала глазами письма от брата, но, как ни странно, гораздо больший интерес проявляла к письму, полученному Бьянкой Крочиато. Та читала медленно, закусив губу. Гадание на запруде испортило ей настроение, а письмо брата только усугубило раздражение.

– Я так и знала, - недовольный голос Бьянки заставил оглянуться на неё не только Чечилию, но и всех девиц.
– 'Если хочешь вернуться - Эннаро привезет тебя, но лучше бы тебе остаться там до весны и вернуться со всеми'. Ничего не скажешь, ловко! Я должна киснуть в монастырских стенах, а дорогой братец Энрико будет развлекаться в замке весь сезон зимней охоты!
– девица обернулась к монахине.
– Я хочу уехать в эту субботу с Эннаро.
– Тон её голоса был тверд и непререкаем.

Сестра Джованна пожала плечами, словно говоря 'вольному - воля'. Она и вправду не хотела удерживать Бьянку Крочиато в монастыре: дерзкая и горделивая девица была ей в тягость. Сказать по правде, все четыре её воспитанницы - наследницы весьма знатных семей Сан-Лоренцо - временами пугали её, смиренную и набожную. Делия ди Романо в свои семнадцать лет была излишне умна и совершенно лишена девичьей наивности. Чертовка Чечилия Чентурионе, графская дочь, была непредсказуема и взбалмошна. Лучию сестра любила, но временами сетовала на праздную мечтательность и нелепые причуды своей подопечной. При этом сестру Джованну пугало и то обстоятельство, что все четыре её воспитанницы были - каждая на свой лад - весьма красивы. Это в понимании многоопытной монахини было совсем не к добру...

Сестра Джованна в ответ синьорине Крочиато тихо заметила, что если Бьянка собирается вернуться к брату, ей нужно заблаговременно собрать вещи, при этом монахиня видела и пренебрежительный взгляд девицы, словно говоривший, что уж без неё сама Бьянка никак не догадалась бы об этом.

Сестра Джованна тихо вздохнула.

– Феличиано ничего не пишет о делах в замке, - проронила Чечилия Чентурионе, стремясь одновременно сгладить неловкость и кое-что узнать.
– Энрико написал, как там дела, Бьянка?

Та окинула Челилию недоуменным взглядом, бросила на стол письмо, и, сказав с подчеркнутой язвительностью монахине, что пойдет собирать вещи, чтобы, упаси Бог, ничего не забыть, ушла. Делия молчала, сестра Джованна едва заметно покачала головой, Чечилия взяла письмо Энрико Крочиато и погрузилась в чтение, а она, Лучия, отложив в сторону полученные из дома письма, задумалась, глядя в каминное пламя. Что предвещало её гадание?

Не понимала она этого и сейчас.

Глава 4.

Мессир Амадео тем временем широко распахнул объятия любимой тетке Робертине, с не меньшей любезностью приветствовал дядюшку Дженнаро, и был просто счастлив увидеть свою племянницу Марию. Зашел он с матерью и в дом городского судьи, женатого на его двоюродной сестре, расцеловал и одного из членов Совета Девяти, мессира Теобальдо Лангирано дельи Анцано, заседавшего там с незапамятных времен и, похоже, твёрдо решившего умереть на этом почётном посту.

Все эти встречи продолжались до темноты и завершились, когда на городских часах пробило девять. Теперь мессир Амадео заторопился. Майские ночи прохладны, он надел подбитую мехом университетскую мантию, вопреки продекларированной Паоло Корсини нелюбви к оружию, подвесил к поясу кинжал, который был незаметен под монашеской университетской мантией, после чего, оказался на соседней улице, легко перемахнул через массивную ограду, вышел на северную окраину и направился в рощу, лежащую в низине у каменистой гряды. Тут его глаза различили тень на каменном уступе, рука бездумно нашла рукоять чинкведеа, но мессир Амадео тут же и усмехнулся. На россыпи каменных глыб в доминиканской рясе восседал друг его детства - Раймондо ди Романо. Он был невысок, за последние годы чуть потолстел, на его округом лице выделялись сильно молодившие его живые синие глаза, длинные черные волосы, кои в юности спускались до плеч, теперь были коротко острижены.

– Рико предупредил нас о твоём приезде, Амадео. Тебя ждут.
– Амадео и Раймондо сжали друг друга в объятьях.

– Неужто все соберутся приветствовать жалкого магистра семи свободных искусств?
– Амадео с ироничной улыбкой оглядывал старого друга.

– Не каждый день видим перед собой воплощение мудрости, - в тон ему насмешливо ответил Романо и указал рукой на вход в подземелье.
– Правда, сам я не чаял вырваться - визитатор из Рима на голову нынче свалился.

Эту дорогу Амадео прекрасно знал с детских лет и сейчас шел, не останавливаясь. Вскоре известняк пещерных сводов сменился ручными следами кирки, они оказались перед лестницей, приведшей их к железной двери. Ключ Раймондо повернулся в замке, они миновали два лестничных пролёта - и теперь стояли перед резной дубовой дверью старой детской комнаты его сиятельства графа Феличиано Чентурионе.

Дверь распахнулась рукой Раймондо, они вошли - и Амадео невольно вздрогнул. Комната сохраняла ту же мебель, что была здесь много лет назад, правда, сами покои показались мессиру Лангирано совсем не такими большими, как когда-то. На ложе и на скамье сидели его друзья - Чино Чентурионе и Рино Ормани, а на ковре перед камином возлежал Рико Крочиато, два же кресла напротив пустовали и явно предназначались для него самого и епископа Раймондо. Все было как и восемь лет назад, когда они встретились в прошлый раз. Всё?

Нет, совсем нет.

Чино, Феличиано Чентурионе, поднявшийся ему навстречу, был бледней мертвеца. На лице залегли следы многодневной бессонницы. Он попытался улыбнуться Амадео, но улыбка только подчеркнула изможденность лица и тусклые запавшие глаза. Изумила и походка Феличиано - граф всегда двигался быстро и стремительно, подобно молодому льву, но сейчас ступал боязливо и осторожно, взгляд его был затравленным и больным. А между тем Чентурионе был наделен резкими, но величественными чертами, живыми карими глазами и густыми светлыми локонами, напоминавшими львиную гриву. Чтобы исказить столь привлекательную внешность, граф должен был страдать глубоко и сильно.