Сердце Амадео сжалось.

Рино, Северино Ормани, главный ловчий замка, выглядел лучше, но лицо его, бледное, точеное и бесстрастное, лишенное мимики, но привлекательное мужественностью, казалось восковым. Северино был очень силен, казался выкованным из стали, и столь болезненный вид насторожил Лангирано.

Вечный шутник Рико Крочиато, управляющий и казначей замка, сегодня был не расположен шутить, он тоже казался утомленным и надломленным, но все же стиснул плечи Амадео железными объятьями. Амадео никогда не мог сказать, красив Энрико или уродлив: его живое, смуглое лицо с забавной мимикой, с широко расставленными огромными карими глазами и горбатым носом, было колеблющимся, как отражение на воде. Волосы Энрико были светлыми и густыми, они странно контрастировали со смуглой кожей цвета осеннего мёда. Однако все девицы в замке и его окрестностях уже десятилетие находили, что кривляка, коему еще в отрочестве дали кличку Котяра, наделен обаянием, стоящей красоты Эндимиона. Энрико пользовался необычайным вниманием дам и славился даром рассказчика и музыканта.

Сколь это ни странно, в их компании, вопреки присутствию человека, ныне носящего графский титул, и другого, облеченного епископским саном, мессир Лангирано дельи Анцано всегда считался первым - первым по тонкости ума и благородству духа. И это первенство за ним признавали беспрекословно. Когда-то в романтичные годы юности они пятеро, спаянные дружбой, хотели дать слово сохранить эту дружбу навсегда. Именно он, Амадео, сказал тогда, что людские клятвы даются, чтобы быть нарушенными. Просто нужно помнить: пока с ними любовь друг к другу - с ними Бог. Граф Феличиано, чья родословная уходила в туманные времена древности, выходец из торгашеской Флоренции Энрико и трое патрициев Северино, Амадео и Раймондо в течение уже десятилетия делали все, чтобы помочь друг другу. Граф Феличиано продвинул Раймондо, отличавшегося фанатичной тягой к знаниям и истовой верой, на городскую епископскую кафедру, Северино Ормани помог с покупкой земли Энрико Крочиато, сам Северино при поддержке графа вошел в Совет Девяти. При этом любой из них в любой час был готов дать стол и кров Амадео Лангирано - но тот ни в чем не нуждался.

– Ну а теперь - поднимем-ка бокалы за встречу, - на пороге появился Раймондо с бутылями, и взгляд Амадео утратил напряженность, рассмотрев друга при свете. Раймондо был старше их всех, ему шел тридцать третий год, но его преосвященство выглядел прекрасно: его синие глаза лучились, на щеках светился розовый румянец, губы расплывались в улыбке. Он двигался плавно и вальяжно, как кот Амадео Кармелит. Лик Раймондо ди Романо ничуть не походил на призрачный, но сиял чистой радостью встречи: он деятельно суетился у накрытого стола, мурлыкая гимн 'Тe, Deum', и был безоблачно спокоен.

Амадео понимал, что глупо выражать удивление тем, что светская половина его друзей походит на мертвецов, зато клирик явно благоденствует. Причины для желающего что-то понять рано или поздно проступают, а мессир Лангирано был умен и терпелив. Все осушили по бокалу, вино чуть оживило лица покойников, и Амадео задал вполне уместный вопрос о том, каково положение дел в городе, что в замке, что в домах у каждого?

Ответил Феличиано.

– Я вторично овдовел и похоронил отца, - по лицу его прошла судорога, но тут же и исчезла.
– Ни Северино, ни Энрико так и не женились. Наш клирик живет, как птица небесная. Какие же новости?

Все кивнули, соглашаясь. Амадео улыбнулся. За минувшие три месяца трое из четверых, сидящих в этой комнате, трижды - и в тайне друг от друга - торопили его приезд. И лишь потому, что скучали? Эта мысль льстила бы тщеславию мессира Лангирано, но он справедливо считал тщеславие грехом и старался избавиться от любых его проявлений. Думать, что ты что-то значишь в этом мире, глупо, ибо мы теряем сотни людей в одном сражении - и умудряемся обойтись без всех погибших уже на следующий день. Стало быть, его хотели видеть потому, что он был нужен, - но нужен каждому в отдельности. Потому-то с таким отрешённым лицом сидит кривляка Энрико, потому-то делает вид, что не посылал ему никакого письма Северино, потому-то молчит и епископ Раймондо - хоть и мог бы объясниться с ним ещё в пещере. Что же, пусть будет так. Дружба не исключает личных и тайных дел, она - дар небес, но он сохраняется таковым только тогда, когда ты признаешь право друга не раздеваться перед тобой догола и помнишь, что твоё грязное бельё друг тоже стирать не обязан. Личная встреча с каждым еще предстояла.

Теперь же мессир Лангирано сел в кресло и попросил тишины. На него смотрели четверо - напряженно и внимательно.

– Уповаю, что неданное нами когда то слово по-прежнему роднит нас и мы соединены самым светлым из людских чувств, лишенным себялюбия и корысти, гордыни и зависти, что мы по-прежнему преданы друг другу и нас не пятеро, но шестеро, и среди нас - Христос.
– Все молчали, взгляды друзей отражали лишь легкое удивление возвышенностью его речи, - если я ошибся, - эта ошибка может стоить мне жизни.

Феличиано улыбнулся одними губами, и Амадео почти зримо ощутил беду. Черты Феличиано - большие глаза, резкий нос, четко вырезанные губы, твердый подбородок - отражали нрав графа: благородную гордость, смелость, великодушие, но сейчас это лицо было словно покрыто серой паутиной, обезличено и стерто.

– Амадео... что ты говоришь?
– даже голос Феличиано звучал безжизненно и тускло.

– Твое непонимание, твое сиятельство, погоды не делает. Важно, чтобы меня расслышали остальные. Подробности не нужны. Имена ненавистны. Суть драматична. Некто сообщил близкому мне человеку, что некоторые господа весьма недовольны тем, что не могут по-прежнему быть первыми лицами в городе и заправлять в нём, как в былые времена. Причину своих неурядиц они видят не в том образе своего правления, что позволил другим оттеснить их, но в конкретном лице, само существование которого им ненавистно. Это были бы вульгарные разборки между кланами, на которые нам следовало наплевать, если бы по несчастному стечению обстоятельств ненавистное этим господам лицо не было бы нашим дружком Феличиано. Его решено отравить. Впрочем, я полагаю, что подлинно достоверным является намерение вышеупомянутых господ уничтожить Чентурионе, ибо оно понятно и объяснимо. Методы могут быть любыми.

Граф отозвался быстро и бестрепетно.

– Северино! Энрико! Вы - мои душеприказчики. В случае моей смерти вы - все четверо - до совершеннолетия моего брата и соправителя Челестино назначаетесь его опекунами.
– В этом распоряжении ненадолго мелькнул прежний Феличиано, живой, властный, деятельный, но все быстро исчезло, он снова сгорбился и побледнел.
– Мое завещание у Раймондо.

Амадео поморщился.

– Все это мило, Феличиано, но как бы притягательна не была возможность похоронить тебя с почестями как невинно убиенного, и возвыситься по положения влиятельных регентов при малолетнем правителе, мы намерены постараться не дать мерзавцам убить тебя. Кто предупрежден, тот вооружен. Не все имена засекречены. Реканелли вступили в переговоры с Тодерини и пришли к пониманию. Их поддержали - хоть и весьма вяло - из Пармы, но клан Паллавичини ничем себя не связал - им нужны здесь распри, а не усиление одного клана, который рано или поздно может бросить вызов им самим.