'Тени пляшут на стене

На забаву сатане,

Заплутаешь в бузине:

глупо шляться при луне...'

Феличиано Чентурионе бездумно сделал шаг вперёд, и тут она сочла нужным заметить его и смутиться.

– О, это ты? Пришёл к малышу? Он пытался ползти...
– Лучия улыбнулась, - иди, он ещё не спит...- и она легкой рукой подтолкнула его к дверям. Сама же, продолжая напевать, залезла на постель с пяльцами и принялась за вышивание золотыми нитями.

'Ты капкана в темноте

не заметишь на траве,

попадешься, дуралей, -

глупо шляться при луне...'

Феличиано был растерян, и отец в нём на миг уступил место мужчине. Чентурионе не узнавал свою наложницу, которую знал, как свою руку. После родов он ни разу не возжелал ее, вообще не замечая. Лучия была ему не нужна. И вот оказывается, роды пошли ей на пользу... Округлилась-то как, бестия, зло подумал он, отъелась-то как, лучится аж! Лучия не обращала на него внимания, по-прежнему тихо напевая и осторожно протягивая нити на полотне. Феличиано почувствовал, что злится - чёрт, он снова захотел эту девку! Но он дал ей свободу - и сейчас, когда на сундуке лежали купчая и деньги, взять её снова - значило унизить себя.

Он гордо развернулся и вышел.

Лучия несколько минут размышляла, потом поднялась, надела поверх рубашки темное коричневое платье из флорентийского бархата с большим вырезом на шнурке, удобном для кормления малыша и тихо ушла из комнаты, взяв книги, что приносила ей Чечилия. Спустилась по лестнице вниз к подруге, вернув ей книги.

– Дай мне ещё что-нибудь.

Чечилия кивнула и повела её к дубовой двери книжного собрания, но ещё в коридоре у окна заметила, что с Лучией произошло что-то странное.

– Что с тобой? Ты на себя сегодня не похожа...

Лучия только улыбнулась, она опасалась слишком умной Чечилии. Пока та не стала её золовкой, Лучия считала откровенность излишней. Она спросила о книгах, которые по мнению Чечилии, ей стоило прочитать и в разговорах прошли полчаса. На прощание Чечилия проронила, что ей жаль, что у них с Феличиано не складывается.

– Когда ты затяжелела, он так ликовал. Раньше ни одна не понесла от него, он, мне кажется, так страдал из-за этого...

Лучия молча окинула её взглядом и ничего не ответила. Подходило время её кормления, и она направилась в детскую, заметив вдруг, и весьма кстати, что за колонной возле её покоев мелькнул алый плащ Чентурионе. Сердце её забилось отчетливо и резко. Он не ушёл. Он ждал, пока она вернётся.

Хорошо.

Катерина уже распеленывала малыша, и Лучия невольно улыбнулась: за последние месяцы малыш стал очень хорошеньким, бело-розовым прелестным херувимом, забавно сучил ножками и лепетал что-то на своем ангельском языке. В глазах Лучии снова блеснула молния. И Чентурионе рассчитывал, что она оставит ему своего ребёнка? Она глубоко вздохнула. За окном стемнело, и в небе проступила всё та же белая луна, похожая на серебряную монету. Лучия покормила малыша, лениво смотрела, как Катерина заботливо уложила его, промурлыкала Лелло песенку и, когда он уснул, взяла книги.

Неожиданно Катерина, глядя на неё исподлобья, спросила, правда ли, что Чино ... подарил ей дом в Парме и хочет, чтобы она уехала? Лучия остановилась, опустила глаза. Она не хотела ни подтверждать, ни опровергать это. Сегодняшняя ночь, эта луна должна бросить на стол кости, жребий её судьбы. Но, что бы ни выпало, - не Чино решать, что ей делать. Лучия ледяным тоном проронила, что в её спальне валяется какая-то бумага и мешок с монетами. Ей было ещё недосуг прочитать, что там. Старуха проводила её недоуменным, почти испуганным взглядом.

Она не узнала голоса Лучии.

Лучия направилась к себе. Снова опустилась в холодную ванну, желая охладить пылающую голову, умылась, натерлась благовониями. Если его сиятельство изволил возжелать её - никуда он не денется, у него нет здесь ни жены, ни любовницы - иначе чего он шлялся к ней? И Чечилия сказала, никто и никогда не рожал ему... Он ликовал, сказала Чечилия. Да, она и сама это помнила. У него распрямились плечи, он стал держать выше голову, смеялся. Ей казалось - он любит детей, а выходит, Эммануэле - его подлинно единственный сын.

Но это был её сын. Она родила его.

Лучия снова вышла на балкон, где стояла прошлой ночью. Неужели с часа её глупой молитвы Господу прошло только несколько часов? Ей показалось - миновала вечность. Она забросила руки за голову и подставила лицо и тело белым лунным лучам, застыла. По телу пробежал холодок, и лунные лучи, казалось, усилили её, принесли спокойствие и силу.

Голова теперь была холодна.

Лучия зашла к себе в покои и тут обнаружила в кресле его сиятельство графа Феличиано Чентурионе. На столе горела свеча, он сидел молча, сжав зубы, но всё время нервно двигался. Полдня, с того часа, как он вернулся с охоты, были для него испорчены. Испорчены наглой кошачьей позой и лучащейся задницей этой девки. Она вышла из ванной, как Афродита из пены Адриатики, розово-белая, сияющая, и одним движением, коим потянулась к перекладине, до сведенных зубов окаменила его плоть. Чентурионе часто замечал в ней эту странность - непонятный запах, исходящий от неё, дыбил его мужскую мощь, он приходил снова и снова, вторгаясь в её лоно и надеясь, что это в последний раз. Беременность странно приблизила его к ней, но и отстранила. Она, точнее, её тело, влекло его плоть, но не душу, он скучал с ней и после родов, ликующий в своем отцовстве, был рад избавиться и от телесной зависимости от неё, и от душевной тягости.