В открытых глазах Васьки застыл ужас. На груди ле-жала записка, написанная химическим карандашом: "Так будет со всеми предателями".

И тогда пришли каратели. Партизаны успели уйти, ос-тавив засаду для прикрытия и заминировав подходы к лесу. Предупредил Митька-цыган, Он же предупредил и тех в де-ревне, кому в первую очередь грозила опасность.

Нарвавшись на засаду и напоровшись на минное поле, немцы потеряли чуть ли не треть солдат и оставили возле леса две покореженные танкетки. Полегла и засада, но от-ряд, обремененный бабами и детишками, скотом и хозяйст-вом далеко оторвался от преследования и будто растворил-ся в бескрайних просторах Брянских лесов.

Разъяренные каратели стали чинить расправу в дерев-не. Они согнали жителей к дому старосты. Люди молча жа-лись друг к другу и со страхом смотрели на карателей.

Полупьяные солдаты в черных мундирах со свастикой и молниями в петлицах пугали своими пустыми, стеклян-ными глазами, но еще страшнее были собаки. Они броса-лись на людей, натягивая короткие поводки до струнного звона, повисая в воздухе передними лапами, заходились в хриплом глухом лае, задыхаясь от ошейников, перетяги-вающих горло, свирепея от того, что им не дают рвать, грызть человеческое мясо.

Притащили избитого Митьку-цыгана со связанными руками, и стало понятно, для кого готовилась веревка с петлей, которую немецкий солдат и русский полицай Сень-ка Шулепа старательно прилаживали к толстому суку ста-рого раскидистого клена. Глаза Митьки закрывал лилово-синий пузырь, на разбитых губах запеклась кровь.

Молодой мордастый немец нашел кусок фанеры с вы-щербленными краями, углем вывел по-русски "партизан" и по-немецки "partisan" и с помощью куска проволоки по-весил на шею съежившегося Митьки.

Митька растерянно смотрел на сельчан, и в глазах его было отчаяние и мольба. Что-то его мучило, и он хотел и не знал, как освободить свою совесть.

Когда его подвели к виселице, он заплакал. Его поста-вили на скамейку, взятую в доме старосты, и, когда стали надевать петлю, он, словно поняв, наконец, и поверив окончательно, что сейчас умрет, и не скоро будут сказаны слова, его оправдывающие, заторопился:

– Братцы, за вас я это... не полицай я. Это я поначалу так... партизаны скажут...

У него из-под ног выбили скамейку, и она отлетела в сторону, вещь иуды-хозяина, сослужившего за него мертво-го, еще одну мерзкую службу. Но успел еще крикнуть Митька:

– Бейте их, сук поганых. Мстите за нас, убитых.

И уже не было страха в его звонком, отчаянном голосе. Бабы заголосили. Десятка два солдат по команде сняли с машин канистры с бензином и бросились врассыпную по деревне, поджигая заранее намеченные "партизанские" дома. Вскоре деревня полыхала смоляным факелом, высоко выбрасывая искры.

Никого больше не тронули каратели, увозя убитых и раненых, оставив без крова стариков, женщин и детей.

Следом, как шакалы за крупным хищником, потрусили, собрав свой, ставший обширным, скарб, полицаи Сенька Шу-лепа и Ванька Сычев, справедливо опасаясь возмездия.

Эхо войны. Школьная линейка. Костя ругает ребят за то, за что хвалил Сорокин. Припадок эпилепсии.

Три пацана из соседней школы на Пушкинской подор-вались на бомбе в самом центре города. Кто знал, что на не-большом пустыре, недалеко от кинотеатра "Родина", где до войны стоял памятник Сталину, лежала и ждала своего ча-са неразорвавшаяся авиабомба. Пацаны, все курские, два шестиклассника и семиклассник, ковырялись в земле в по-исках каких-нибудь трофеев. На пустырях, в подвалах и на чердаках чего только после войны не находили: и каски, и пустые пулеметные ленты, и патронные гильзы, а иногда и оружие. У нас в сарае, например, с войны остался целый ар-сенал оружия и, что самое удивительное, несколько кавале-рийских шашек в черных с позолотой ножнах.

Бомба рванула мощно. Город дрогнул, как от земле-трясения, а в ближайших домах повыбивало стекла.

Ребят собирали по кусочкам. Хоронили в закрытых гробах. Провожал их в последний путь весь город. В школах прервали занятия, и старшеклассники шли в колонне про-вожающих.

На следующий день, на большой перемене, всю школу выстроили во дворе. Наша классная, Зоя Николаевна, при-шла к концу урока географии, построила класс и вывела на школьный двор.

– Зоя Николаевна, зачем на линейку-то?
– спросил Генка Дурнев.

– Узнаете! Все узнаете!

– У Кобры никогда ничего не узнаешь, - шепнул мне Пахом. Зоя Николаевна была не столько злой, сколько за-мученной. Двое детей, да еще пьющий муж. Есть от чего взбеситься.

Коброй ее прозвали даже не из-за круглых очков, а из-за слюны, которой она брызгала, когда орала на кого-нибудь из нас. Нашей классной она стала в шестом классе и, когда на первом же уроке стала брызгать слюной на Дур-нева, он на перемене убежденно сказал:

– Пацаны, у нее слюна ядовитая! Если на кого попадет - капут!