Тоня пришла к нам вместе с дядей Павлом в подав-ленном состоянии. Ее так доконали боли, что свет стал не мил. Свищ то затягивался, то открывался снова.

Я весьма приблизительно представлял себе весь про-цесс того, что происходит с Тониной надкостницей, но знал уже силу целебной энергии, которой обладал. После перво-го сеанса Тоне стало легче, а ночью она проснулась от того, что больное место начало чесаться. На подушке расплылось гнойное пятно с кровью. Это прорвался гнойник, и стали выходить мелкие кусочки омертвевшей кости. После второ-го сеанса, через два дня, вышли едва различимые остатки кости, а после третьего сеанса все очень быстро стало зажи-вать, и через неделю на щеке остался лишь небольшой, еле различимый розовый шрам.

Цыган. Убийство в состоянии аффекта. Снова в колхозе. Участковый Николай Кузьмич. В избе у Насти Кузиной. Ушел. Логический конец.

После того как женщины чуть успокоились, отец рас-сказал им, что я видел.

– Так это ж Толик Цыган. Ах, сволочь. Оставил его председатель на нашу голову, пожалел. Как был зверем, так и остался, фашист.

– Что, цыганской национальности?

– Да нет. Обличье у него цыганское. Глазами зыркает: зырк, зырк. И волосы кучерявые, черные.

– Ваш, деревенский?

– Пришлый. Появился в деревне до войны. Кто гово-рит из Молдавии, кто из Чеченских краев. Да он и года не прожил у нас. Как посадили, так всю войну и просидел.

– Так он уже сидел?
– удивился отец.
– За что ж сидел-то?

– Слушай, Тимофеич, расскажу.

– Выделил ему председатель хатку пустовавшую. Хатка не ахти какая, но жить можно. Толя оказался мужиком мас-теровым. Хату поправил. Сам печку новую сложил. В кол-хоз взяли его конюхом. Коней он хорошо знал, даже, не-чисть, ржал по-ихнему. Пошел было по бабам шалить за-мужним. А бабы на него поглядывали, потому что мужик видный был, ничего не скажешь. И отличие в нем от на-ших. Наши все больше рыжие, губастые, а этот черный, гу-бы тонкие, нос прямой. Но здесь ему мужики наломали бо-ка... Не любили его мужики. И дети боялись. Завидят, бы-вало, еще вдалеке идет, и - врассыпную, а то попрячутся. Ладно. Через короткое время привел откуда-то из города девку молодую. Девка ладная, справная, только бесстыжая. По деревне ходит, глазами мужиков ест. А те, дураки, тают. Нравится им. Ну, это ладно. А аккурат перед самой войной это все и случилось.

Тоня подтянула потуже концы платка и продолжала:

– Что у них там с девкой-то этой, Галей, случилось - дело темное. Может, приревновал или еще что, баба-то рас-путная была. Только стал он ее бить. Она во двор. Он за ней с топором. Да во дворе ее и зарубил. Галя его чуть до калит-ки не добежала. Крови было! Увидел, что наделал, топор бросил, вбежал в дом, облил все керосином, да поджог. Дом полыхает. Народ сбежался. Сначала не поняли, в чем дело. Потом увидели его мертвую сожительницу. А цыган чуть поодаль стоит и смотрит, как дом горит. Мужики наброси-лись на него, скрутили, а он и не сопротивлялся. Только зу-бами скрипел, матерился и что-то бормотал не по-нашему.

Тоня помолчала, переживая эту давнюю трагедию. Потом сказала:

– А на суде он не отрицал, что убил девку, плакал, бо-жился, что любил ее и не хотел убивать. Сам, мол, не знает, что на него нашло. В общем, ничего не помнил.

– Убийство в состоянии аффекта, - сказал отец.

– Как?
– не поняла Тоня.

– Ну, убийство в состоянии помрачения рассудка.

– Во-во, так и в суде говорили, - закивала Тоня.

– Да-а!
– покачал головой отец.
– Интересно. А как же это его председатель опять в колхоз принял?

– Да вот так и принял. Вернулся-то тихий, виноватый. Колхозу-то он ничего плохого не сделал. Да и куда ему по-сле тюрьмы-то?.. Первое время так и жил с лошадьми, а по-том его приняла Настя Кузина. Он ей еще до войны, до это-го случая глянулся. Мужик у нее еще до Цыгана погиб, в речке утонул, с моста на машине пьяный свалился. Детей у них не было, не успели обзавестись, а замуж она больше так и не собралась. А тут война... Ну вот, с ней Цыган и живет. И все б ничего. Люди тот случай забывать стали, да только Цыган пить начал, а начал пить, начал и подворовывать. Не пойман, конечно, не вор, а только до Цыгана в деревне все спокойно было, а туг: плохо не клади - то одно пропадет, то другое. И кур ворует, и с огорода овощами поживиться не брезгует. Мужики ему прямо сказали: поймаем - убьем.

– А он что?
– спросил отец.

– А он отнекивается. Если убьете, говорит, то невинно-го. И скалится, вроде как. в издевку. Из города какие-то по-дозрительные раза два наезжали. Тогда в сельмаге и один раз, и другой по целому ящику водки брали.

– Плохой человек! Чужой!
– заключила Тоня.

– Да уж хуже некуда, - согласился отец.

Тоня замолчала и сидела тихо, ожидая, что еще спро-сит отец. Но отец тоже молчал, словно взвешивая, как луч-ше сказать ей про то, что он задумал и, наконец, спросил:

– Тоня, ты своего участкового хорошо знаешь?

– Николая-то Кузьмича? А как же! Хороший человек, душевный, всегда выслушает. Внимательный. Он-то цыгана и сдерживал. А то этот гад здесь и не такого еще натворил бы.

– Вот и хорошо. Придется тебе взяться за это дело. Нам с милицией связываться никак нельзя. Объяснить мы ниче-го не сумеем, только наживем неприятности.

– Что делать-то?
– сразу согласилась Тоня.

– Скажи участковому, что у тебя есть подозрение, что Павла убил Цыган.